Александр Поверин

 

Книги и публикации

учебная литература художественная литература публикации в СМИ статьи А.Поверина

 

Аннушка

(рассказ)

 

 

Этот рассказ я услышал от Нины Ильиничны Нисс-Гольдман – выдающегося советского скульптора, и, наверное, поэтому он показался мне словно высеченным из камня. Мастерская Нины Ильиничны находилась на Верхней Масловке. Тогда там жили и работа-ли многие известные советские скульпторы. Вообще люди, с которыми мне посчастливилось в то время общаться, были удивительные. Одна Нина Ильинична чего стоила. Она училась в Париже. Общалась с Бурделем, Деспио и Пи-кассо. Дружила с Модильяни и Цадкиным. В России сорок с лишним лет преподавала во ВХУТЕМАСе и ВХУТЕИНе. Очень многие выдающиеся советские скульпторы прошли через ее руки. Она лепила с натуры Клюева, Брюсова и Платонова. Дружила с Маяковским, Мухиной и Бруни и т. д., и т. д.

 

Анатолий Григорьев, ее сосед по мастерской (о нем шла речь в ее рассказе) тоже был личностью незаурядной. Учился у Мухиной, Фаворского и Ефимова, готовил себя к большой и интересной творческой жизни, но 17 апреля 1948 года был репрессирован по сфабрикованному «делу» – «Антисоветское теософское подполье» на семь лет исправительно-трудовых лагерей. Все эти годы он провел сначала в тюрьмах: на Лубянке, в Лефортово и в Бутырке, а затем в лагерях: в Норильске, в Воркуте, а после того, как за него стали хлопотать Мухина и Голубкина, в подмосков-ой шарашке в селе Кучино. Его жена Анна Аркадьевна, тоже скульптор, как жена врага народа, была выдворена из мастерской. В это время почти все их работы погибли.


После возвращения из лагерей ему вернули мастерскую, и они вместе с женой долгие годы плодотворно работали. Может быть, кто-нибудь видел его работы – памятники Пушкину в Феодосии и Волошину в Коктебеле или мемориальную доску на доме, где жил Платонов. Работы Анатолия Григорьева и его жены сейчас хранятся в Государственной Третьяковской галерее и Русском музее. Умер Анатолий Иванович в 1986 году. 
Как-то вечером мы с Ниной Ильиничной гуляли во дворе их дома. Тогда ей уже было далеко за восемьдесят, и без чьей-либо помощи гулять ей было трудно. Была зима, малоснежная морозная зима 1979 года. Нина Ильинична в своем вечном демисезонном пальто и парусиновой шапочке вдруг остановилась и палкой, которую она постоянно носила с собой, хотя почти не опиралась на нее, указала на открывающуюся дверь соседнего подъезда.


– Видишь, – сказала она, – это моя Аннушка, пойдем к ней.


Мы тронулись с места. И хотя до подъезда было метров пятьдесят, когда мы подошли к нему, Аннушка из него только-только вышла, и мы услышали, как за ней с грохотом захлопнулась дверь. И что я увидел. Я широко раскрыл глаза и остановился. Но Нина Ильинична дернула меня за рукав и прямо-таки потащила вперед.


– Вот, познакомься, это моя Аннушка, – сказала Нина Ильинична.


Я поклонился в знак приветствия и представился, и Аннушка, поставив потверже костыли, протянула мне свою руку.


Высокая, красивая пожилая женщина – она стояла, опершись на два костыля и с добро-душной улыбкой, но несколько искаженной гримасой, смотрела на меня. Я пожал ее крепкую руку.


Затем подруги перебросились несколькими фразами, и Аннушка, бесцеремонно бросив нас, пошла по направлению к скверу. Я обернулся и не мог оторвать взгляд от нее. Она с трудом переставляла сначала костыли, а затем медленно по очереди протезы, которые были у нее на обеих ногах. И мне показалось, что она в каждую секунду может упасть, и я даже чуть было не рванулся ей на помощь, но Нина Ильинична удержала меня, а ее Аннушка продолжала без остановок идти вперед.


– Если бы ты видел ее лет сорок назад, – произнесла Нина Ильинична и глубоко вздохнула, – я перевел взгляд, – не влюбиться в мою Аннушку было невозможно, мужики, глядя на нее, просто шалели.


Я попробовал скаламбурить и сказал, что и сейчас я просто ошалел от нее, но понял, что каламбур мой был не совсем уместен, и я даже, кажется, покраснел. Но Нина Ильинична сделала вид, что не услышала моих слов или просто не захотела на них никак реагировать, так как, видимо, с высоты своего возраста понимала, как трудно было мне вести себя естественно в такой ситуации. И потом, такая разница в возрасте (более пятидесяти лет) делала наши с ней отношения похожими на отношения прошлого с будущим. И обижаться или даже как-то реагировать на то, что было просто несоизмеримо ни с ее жизнью, ни с жизнью ее Аннушки, ей, видимо, не хотелось.


Несколько минут мы гуляли молча. Но когда Нина Ильинична своей палкой указала на подъезд, и мы направились к нему, она вдруг остановилась и начала свой рассказ. 
Аннушка так же, как и ее будущий муж Анатолий Григорьев окончила скульптурный факультет ВХУТЕИНа. Познакомились они еще в институте, и эту пару – двух стройных, высоких, красивых и талантливых молодых людей многие тогда запомнили на всю жизнь. 
В то время молодые московские интеллектуалы уже начинали ездить отдыхать в Коктебель. Вот и Анна с Анатолием в свои первые летние каникулы оказались в Крыму, в Коктебеле и окунулись в это море удовольствий.


Помимо тепла, света, соленой морской воды молодые люди радовались тому, что могли видеть там знаменитых на всю страну людей, которые прогуливались по поселку, загорали на пляже, или подолгу смотрели на море, ощущая, видимо, на себе взгляды отдыхающих. И Анна с Анатолием нет-нет, да и кивали друг другу или подмигивали, увидев Андрея Белого или Алексея Толстого. И если бы не загар на молодых и цветущих лицах, то можно было заметить, что они краснели от таких неожиданных встреч. И, конечно же, вся молодежь, как осы на варенье, слеталась по вечерам к дому Волошина, чтобы посмотреть на живого классика.


Сначала они увидели его сквозь занавеску окна первого этажа. Его характерный профиль застыл на мгновение, видимо, в задумчивости, и именно в тот момент у молодых скульпторов родилась идея создать памятник Волошину. Этому человеку-скале, профиль которого высекло в горах само время. Затем они видели его на балконе, смотрящего на закат, встречали с группой гостей на пляже и, наконец, в Тихой бухте, где молодые люди, как и все в Коктебеле, заболели каменной болезнью – стали собирать полудрагоценные камни, выброшенные волнами на песчаный пляж. «Камни тут везде, – шутили пожилые интеллигенты, – даже в почках».


Анна стояла по колено в воде, закинув руки за голову, и не увидеть в этот момент в ее облике античную скульптуру ни один художник не мог. Не смог этого не заметить и Волошин – художник и поэт. Он первым подошел к молодым людям и познакомился. Он держал в руке изъеденный моллюсками камень, отчего тот был покрыт отверстиями похожими на глазницы, и театрально произнес: «Бедный Йорик». Шутка удалась – Анна откровенно рассмеялась, и молодые люди были приглашены в общую компанию. А когда Волошин узнал, что Анна и Анатолий – будущие скульпторы, то он развел руками и сам в голос рассмеялся.


Небольшого роста, одутловатый с толстыми икрами и кудрявыми волосами, подстриженными под горшок, он чем-то напоминал Эзопа. Ему только не хватало для полного сходства с древнегреческим баснописцем произнести: «Иди Ксанф и выпей море».


Так Анна и Анатолий стали членами Волошинской компании. Они стали бывать у него в доме, познакомились с домашними. И все знаменитости, на которых они украдкой смотрели в поселке, теперь считали своим долгом сделать Анне комплимент. Анатолий все это терпел с серьезным видом и спасался от ревности рисованием. Он делал наброски портретов знаменитых людей, зарисовывал жанровые сцены на пляже и в горах, и его рисунки рассматривали все по вечерам в доме Волошина, и они всем напоминали античные сцены с целомудренными обнаженными амазонками. Ходить обнаженными в Тихой бухте или по Кара-Дагу начинали уже тогда. А когда и Анна вдруг сбросила с себя последнюю одежду и, как и все, обнаженная побежала к морю, оставляя детские следы на мокром песке, женщины, не сговариваясь, накинули на себя полотенца и платья, вдруг почувствовав себя просто голыми.


Анна находилась в каком-то восторге. Она не понимала, что с ней происходит. Почему ей хотелось постоянно смеяться, что-то громко и с энтузиазмом рассказывать или вдруг срываться с места и, как в детстве, бежать без оглядки по воде. «Вам море по колено», – шутил Волошин, глядя на обнаженную Анну, и заставлял ее краснеть и отворачиваться.


Потом они с Волошиным гуляли вдвоем. Поэт и муза – шутили друзья. И все прекрасно понимали, что это никакое не ухаживание, а просто дань поэта красоте и молодости. Но Анатолий все равно ревновал, рвал свои рисунки и дулся на Анну, как ребенок, когда она иногда поздно возвращалась домой. «Разве можно ревновать к Волошину, – пыталась она успокоить молодого человека, – ревновать к нему, это все равно, что ревновать меня к памятнику. Ведь ты сам говорил, что влюбился в него».


Шло лето. Жаркие дни сменялись пасмурными или даже дождливыми. В такие дни вся компания под барабанный бой дождя по железной крыше веранды слушала воспоминания или стихи метра. Хамелеон на горизонте прямо на глазах менял свой цвет, и солнце очень быстро, словно накрыв себя вдруг с головой одеялом, пряталось за горы.


Так прошло их первое крымское лето. 
Провожать Анну и Анатолия пришла вся Волошинская компания. Сам метр подошел к Анне, когда все уже с ней простились, взял ее ладонь в свои руки и, пока прощался, не выпускал ее. Анатолий стоял рядом и старался на них не смотреть. Наконец, Волошин, видимо, пожалев молодого человека, подошел к Анатолию и крепко пожал ему руку. Их взгляды на мгновение встретились и тут же разлетелись в разные стороны. Компания долго помахивала руками вслед медленно отъезжающей повозке. 
Молодые люди долго ехали молча, перебрасываясь короткими фразами, и заговорили только где-то после Ростова, так как там уже шли дожди, и запахло средней полосой России. А в Москве все пошло своим чередом: лекции, этюды, прогулки по ночному городу.


Анатолий всю зиму работал над скульптурным портретом Волошина, используя свои летние наброски, но Анна очень равнодушно относилась к этой его работе. Она робко что-то поправляла на лице поэта и говорила, что его лицо требует совсем другой техники, другого мазка, чего, она знала, не приветствовали преподаватели и называли это формализмом.


И вот, в разгар зимних каникул молодые скульпторы наткнулись на скромную афишу. В Доме литераторов должна была состояться встреча с поэтом Максимилианом Волошиным. Молодые люди быстро переглянулись. 
Когда Волошин увидел их лица среди зрителей, он прервал свою речь, улыбнулся и сделал им знак рукой. Публика посмотрела в их сторону, и они покраснели и опустили глаза.


После выступления Волошин пригласил их в ресторан, в знаменитый ресторан Дома литераторов. За столом, рядом с молодыми людьми сидели известные на всю страну писатели, поэты и художники и так же, как и простые люди, говорили тосты, выпивали и закусывали. Со многими Анна и Анатолий были уже знакомы, и общие воспоминания о Коктебеле делали их почти родственниками. Молодых людей приглашали летом опять в Крым, и Волошин, выслушав эти приглашения, взял Анну за руку, и пока что-то долго говорил, не выпускал ее из своих рук. Пухлые ладони с толстыми короткими пальцами держали, словно высеченную из камня, еще не утратившую летний загар кисть Анны. Чем-то теплым, крымским веяло от этого человека и вместе с пеной шампанского, неумело открытого Анатолием, все это напомнило лето, море и Коктебель. Так захотелось на юг, как этого хочется, наверное, только перелетным птицам. Перед глазами Анны стояли пологие сожженные солнцем горы, синее море и живой профиль поэта. Анна глубоко вздохнула, словно волна, и на ее глазах выступили слезы. Волошин как бы в ответ несколько раз сощурился, отвернулся и тоже смахнул слезу.


Потом, как и в Коктебеле, они гуляли вдвоем по заснеженной Москве, и Анну бросало из жары в холод, точно так же, как сама жизнь бросала их из лета в зиму.


Провожать Волошина приехал Анатолий. Анна заболела и с повязкой на горле, с высокой температурой лежала в постели, а рядом с ней, на тумбочке, стояли пузырьки с микстурами, к горлышку которых, словно летние косынки, были привязаны белые ярлычки. 
Волошин был весел, прощался с друзьями, что-то громко говорил и даже в голос смеялся. Паровоз выпустил пар, и Анатолий почему-то улыбнулся, и Волошин заметил эту улыбку. Он подошел к молодому человеку, пожал ему руку, похлопал по плечу и только, когда встал на ступеньку вагона, посмотрел на Анатолия. Это был взгляд сверху вниз.


– Приезжайте летом, буду ждать, – эти слова метра донеслись уже, когда поезд тронулся. 
Всю оставшуюся зиму и всю на редкость бурную весну молодые люди провели в ожидании лета, а точнее, поездки в Крым. А к концу весны он им уже просто снился. Желание вновь увидеть горы и море становилось просто патологическим. И пальмы в кадках в фойе кинотеатров могли вызвать на лице Анны даже слезы. Ей снился дом Волошина, и южные звезды, которые они так и не сосчитали, и печальный крымский профиль в час заката.


И вот в мае, когда в Москве дуют сильные ветры и уже появляются первые блестящие листья тополей, случилось несчастье. И так все произошло просто и обыденно, словно все это было предрешено свыше. Анна торопилась на занятия. После весеннего дождя камни, которыми обкладывают в Москве трамвайные рельсы, были мокрыми и скользкими, словно их смазали маслом. И она поскользнулась, как она поскальзывалась сотни раз. Только на этот раз она не устояла и упала. В руках у нее был портфель со стихами Волошина и, боясь его выпустить из рук, она не сумела опереться и быстро встать. Рельсы блестели, словно ножи. И, выскочивший из-за поворота трамвай, наехал на нее. Прохожие не успели даже ахнуть, а только раскрыли рты. Все произошло мгновенно. Вагоновожатая, нажав на тормоз, только закрыла лицо ладонями. Был страшный скрежет и крик, а затем тишина – всем словно заложило уши. У всех было такое ощущение, что их на время погрузили под воду. Анна только успела увидеть букву «А» над лобовым стеклом трамвая. «Аннушка», – кто-то выкрикнул из толпы, и трудно было понять, к кому было это обращение.


Когда Волошин узнал о том, что произошло с Аннушкой, то единственное, что он произнес после довольно продолжительной паузы, было: «Нет повести печальнее на свете». Правда, говорят еще, что эту фразу произнес не он, а кто-то другой, а Волошин только помотал головой и отвернулся, закрыв глаза ладонью.


Он долго потом рисовал античные торсы на фоне выгоревших пологих гор и по-настоящему черного моря.


Но самое удивительное было то, с каким мужеством Анна переживала потерю обеих ног. Эту трагедию она восприняла, как страшный, но единственный выход из создавшейся ситуации. И из них троих, как она как-то в задумчивости сказала, Господь принес в жертву ее. И она после этих слов первый раз заплакала.


А после выхода из больницы в ее поступках стала чувствоваться какая-то восточная мудрость, напоминающая мудрость китайских философов. Она рассуждала так же, как когда-то рассуждал Лао-Цзы, хотя она никогда не читала его книг. Дом внутри пустой, и поэтому в нем можно жить. Сосуд пустой и поэтому в него можно наливать жидкость. И отсутствие у нее ног по ее философии, делало ее руки еще сильней и талантливей. Так, по крайней мере, она рассуждала и успокаивала себя и родных, а как там было на самом деле – одному Богу было известно.


Она научилась лихо ходит на костылях, а затем и на протезах, с отличием окончила ВХУТЕИН, не потеряв года, а вскоре вышла замуж за Анатолия. И с удовольствием позировала ему, когда он делал для провинциального музея античные торсы.


Прошло несколько лет. У молодых родился сын. И с уже немного подросшим мальчиком они стали каждое лето ездить в Крым и непременно в Коктебель. Там они купили небольшой домик с участком и построили мастерскую. В Крыму им всегда легко и плодотворно работалось.


Волошин часто приходил к ним в гости, позировал. Уже маститые скульпторы стали воплощать в жизнь свой юношеский замысел – создание памятника Волошину. Сама Анна в дом Волошина больше никогда не ходила.


Любовь, которая, видимо, уже зародилась у Волошина и Анны незаметно превратилась в крепкую настоящую дружбу. И казалось со стороны, что сам Господь встал тогда на пути двух сердец и поставил Анне подножку. Кто знает, чем бы кончились их отношения, и как бы сложилась жизнь Анны, если бы не… если бы не эта жуткая трагедия.


Через несколько лет Волошин умер. Он к счастью не дожил до новых испытаний, которые уготовила жизнь этой мужественной женщине. Арест мужа, выдворение из московской мастерской, семь лет ожиданий и борьба за существование. Она поддерживала мужа, как могла – посылала деньги, продукты, карандаши, бумагу. А еще была война, арест друзей, отсутствие работы. Ей тогда часто снился сон, в котором море заливало долину и только вершины Кара-Дага поднимались над водой. «Одному Богу известно, как это все вынесла моя Аннушка», – так закончила свой рассказ Нина Ильинична.


На следующий день Нина Ильинична повела меня в мастерскую к Григорьеву. Анатолий – теперь Анатолий Иванович, пожилой сутулый и поэтому казавшийся маленьким, старичок, очень приветливо встретил нас. Было видно, что он был очень рад Нине Ильиничне и молодому гостю. Он угощал нас чаем из металлических никелированных кружек, почерневших изнутри от заварки, и рассказывал о своей работе, о своих новых замыслах. Я внимательно слушал мастера и рассматривал скульптурные портреты, которые с отпиленными затылками заполняли все стены мастерской. В конце концов, он показал нам трехметровый памятник Волошину. Они с Аннушкой уже несколько лет ваяли его из розового гранита. Чтобы показать его нам, скульптору пришлось стянуть с него серую ткань. Поэт стоял с приподнятой головой и был частью камня, из которого пытался вырваться, но ему не удавалось этого сделать.


Старые люди долго не любят сидеть на одном месте, если, конечно, они еще могут передвигаться. Они вечно куда-то торопятся, они, как и молодые – торопятся жить. 
Нина Ильинична без всяких церемоний встала и пошла к выходу. Я тоже вынужден был проститься и пойти за ней. Анатолий Иванович посмотрел нам вслед, перекрестил нас и стал укрывать Волошина тканью. А когда я от порога обернулся, он, словно дворник в парке, подметал вокруг памятника поэту.