Александр Поверин

 

Книги и публикации

учебная литература художественная литература публикации в СМИ статьи А.Поверина

 

Усатый ангел
или
Ещё один Тонино Гуэрра

(пьеса)

Действующие лица:

1. Тонино Гуэрра – Поэт, писатель, сценарист.

2. Лора Гуэрра – его жена.

3. Рустам – кинорежиссер.

4. Александр – художник.

5. Галина – его жена.

6. Повар.

7. Гости.  

 

Действие первое

Явление первое. 

Холл в доме Гуэрра в Пеннабилли. Диван, два белых кресла. Над диваном – ковер. Камин и шкаф. На шкафу клетки с глиняными птицами и ворохом записок. На камине керамические изделия – головы, различные животные, игрушки. Рядом стоит большой кораблик, сложенный из газеты, на «борту» которого видно название статьи «И плывет корабль». Журнальный столик между кресел завален журналами, газетами и рукописями. Слева, у стены, стоит стол, на котором стоит ваза с фруктами, бутылка вина и фужеры. Комната полна гостей, с которыми прощаются усталые хозяева. Когда последний гость покидает комнату, Лора берет швабру и начинает выгонять кошек.

 

 

 

Т о н и н о. (Тяжело вздыхает). – Нет, все-таки двадцать русских – это сложно.

Л о р а. – Это какое-то татаро-монгольское нашествие.

Т о н и н о. (Смеется). – Это очень сложно… И откуда они только берутся, и все такие молодые.

Л о р а. – Как откуда – из Римини, там уже настоящий русский курорт. Там русских больше, чем в Крыму.

Т о н и н о. – Мы не учли это, когда поселись здесь… Да, кто бы мог подумать, что в городе, куда отец привозил меня еще мальчишкой, и где он торговал дровами и зеленью, будет такое. А кто они, я так и не понял?.. И потом, отчего я последнее время так устаю, так это от этих бесконечных вопросов. И что удивительно… Все задают одни и те же вопросы… Не хотелось ли мне самому снять фильм? И им всем почему-то не понятно, когда я отвечаю, что мне этого никогда не хотелось. И что самое противное, так это то, что когда я это говорю, то чувствую, что мне никто не верит. Они просто не могут в это поверить. Им всем почему-то кажется, что все только о том и мечтают, чтобы стать режиссером. Будто нет других достойных профессий. И мой ответ, который мне самому уже надоел и даже кажется уже неправдой, что слово для меня гораздо интересней, чем изображение, им кажется просто лукавством. Я же вижу, как они после этого ехидно улыбаются.

Л о р а. – Но вот ты сам и признался.

Т о н и н о. – В чем это?

Л о р а. – В том, что этот ответ тебе самому уже кажется неправдой.

Т о н и н о. – Я сказал, кажется… Я смотрю, ты тоже мне уже не веришь.

Л о р а. – Ты прости. Я, конечно, тебе верю. Просто это уже распространенное мнение, что все сценаристы страдают от недостатка славы что ли, и поэтому…

Т о н и н о. –  И поэтому что? Страдают от комплекса неполноценности? Но прости меня, у меня этого никогда не было, и нет. Мне всегда хватало сознания того, что я занимаюсь своим делом. А что касается славы, то это просто смешно. И эти очередные двадцать русских говорят как раз об обратном. Тем более такие молодые, значит, меня знает уже и новое поколение.

Л о р а. – Но не будем об этом. О том, насколько ты известен, судить лучше всего могу я. Мне просто проходу не дают. И что меня иногда даже вгоняет в краску и после чего я чувствую себя неловко, так это то, что все меня благодарят. Даже на улице. И знаешь за что?.. Всего-навсего за то, что я твоя жена… (После паузы и не без лукавства).  Но скажи, то, что они, эти русские, были такие молодые, тебе, кажется, понравилось.

Т о н и н о. (Вздыхает). – Поздно.

Л о р а. – Что? 

Т о н и н о. –  Я говорю, уже поздно, и я толком их не разглядел. Но одна было ничего…

Л о р а. – Эта та, которая громче всех смеялась.

Т о н и н о. – Но откуда они все, кто они по профессии, я так и не понял.

Л о р а. – По-моему, они все работники телевидения. Эту, ну, которая тебе глянулась, я, кажется, видела по ящику. По-моему, она глупа, как…

Т о н и н о. –  Ты слишком строга к ним. Они ведь такие молодые.

Л о р а. – Пошлость неприятна в любом возрасте. Разве можно так шутить. Или это у них так теперь принято. Кстати… Этот твой рассказ, после которого она так глупо смеялась, ты выдумал или это было на самом деле. Что-то раньше я от тебя этого не слышала.  Это они так на тебя подействовали?

Т о н и н о. – Что значит, выдумал? Разве можно такое выдумать. Такое мог только Федерико. Но я не рассказал самого пикантного, постеснялся.

Л о р а. – И, слава Богу. Я представляю, чтобы с ними было. А что было самого пикантного мне, надеюсь, ты можешь рассказать.

Т о н и н о. – Тебе?! Ну, нет… как можно…(Вздыхает).  Тебе, конечно могу.

 

Тонино встает, подходит к Лоре и целует ее в плечо.

 

 

Т о н и н о. – Тебе я могу рассказать все, даже то, чего и не было. Да, должен тебе сказать, что самые откровенные рассказы мужчины делают о том, чего в их жизни никогда не было. А это было… я, честно говоря, уже не помню когда, но было, было, было… на съемках… не помню какого уже фильма. Марчелло никак не мог произнести одну фразу. То есть, что, значит, не мог. Просто Федерико не нравилось, как он это делает. Ему не нравилась интонация, с которой Марчелло ее произносил. Это было мучительно. Да и фраза была какая-то простейшая, что-то такое: «Я вас люблю», или что-то в этом роде.  Да. Чего только Федерико ни делал, чтобы Марчелло произнес ее правильно. То есть, чтобы она соответствовала ситуации. Меняли мизансцену бесконечное число раз, переодевались, пили вино, грапу, шампанское. Дошло до смешного – он заставил их раздеваться, потом одеваться и так до бесконечности. Вся группа уже сходила с ума. Все уже проклинали и Марчелло, и Федерико, и меня, и кинематограф, и весь свет. Но Феллини все не нравилось. Он кричал, обзывал всех бездарями и дармоедами и, в конце концов, плюнул и ушел. На следующее утро все уже в каком-то страхе пришли на работу. Все ждали, что все повторится сначала. Но Федерико был абсолютно спокоен и даже ласков со всеми, что бывало, ты знаешь, очень редко. И вот, когда все было уже готово к очередной репетиции, Федерико спокойно и как-то тихо говорит: «Будем сразу снимать, все готовы?»  Все были в недоумении. А Федерико очень спокойно говорит Марчелло: «Ты перед тем, как произносить эту фразу всего-навсего напряги попку и все, внимание, мотор». И Марчелло с фужером в руках произнес эту фразу, и получилось именно так, как этого хотел Федерико.

 

Лора громко и откровенно смеется.

 

Л о р а. – Почему ты мне раньше этого не рассказывал? Представляю, что бы было с нашими  гостями, если бы ты это рассказал им.

Т о н и н о. – А надо бы. Теперь жалею. А то они ушли какие-то недовольные. Они явно ждали от меня этого рассказа. Но все-таки двадцать русских, согласись, – это сложно. Я до сих пор не могу прийти в себя. Если сегодня еще хоть один появится, я могу просто сойти с ума.

Л о р а. – Сегодня вряд ли, а вот завтра или послезавтра появится и обязательно.

Т о н и н о. – Кто еще?

Л о р а. – Ну, я же тебе говорила. Керамист из Москвы. Помнишь, мы с ним и его очаровательной женой познакомились прошлым летом в Архангельском.

Т о н и н о. – Помню, помню, конечно, помню. Но если керамист, то это совсем другое дело. Надеюсь, он не будет задавать мне глупых вопросов.

Л о р а. – Они чудные. Они сейчас в Фаэнце на фестивале гончаров. Но это будет дня через два. А сейчас я на некоторое время отойду.

Т о н и н о. – А где Рустам?

Л о р а. – Он пошел прогуляться по городу. Все, я пошла. Я надеюсь, тебе никто не будет мешать.

 

Лора уходит. Некоторое время Тонино один в комнате. Но вдруг за окном раздается чей-то голос.

 

 

П о в а р. – Лора, вы дома?

Т о н и н о. (Вздыхает)  – Никто не будет мешать… Ее нет!

П о в а р. – Я принес продукты.

 

В дверях показывается голова повара. Он в белом халате и в белом фартуке. В руках у него большой пакет с продуктами.

 

П о в а р. – Я не буду вам мешать, маэстро. Это продукты, которые заказывала сеньора. Она, видимо, еще спит, Так я это все оставлю на кухне (делает театральный жест). Вы не беспокойтесь, я все сделаю сам.

Т о н и н о – Да, пожалуйста, а то я…

П о в а р. – Ничего, ничего, я все понимаю. Здесь все, что сеньора просила: мясо, соус, все специи, зелень. Вино…

Т о н и н о. – Послушайте, Антонио, это все вы расскажете Лоре, а сейчас мне немного некогда….

П о в а р. –  Да, конечно, я только хотел сказать…

 

Тонино резко бросает на него свой взгляд.

 

П о в а р. –  Но я ухожу, ухожу. Передайте только сеньоре.

Т о н и н о. – (Чуть ли не кричит) – О, святая Мадонна!

 

Повар несколько раз крестится и исчезает.

 

Т о н и н о. – Ни минуты покоя. Нет, нужно было оставаться в Риме. Там меня так никто не доставал. Это не дом, а парламент. Где же Рустам?

 

За дверью раздается опять какой-то шум. Тонино прислушивается. И опять раздается голос повара.

 

П о в а р. – Маэстро! Маэстро!

Т о н и н о. – Нет, это уже слишком.

 

В дверях появляется голова повара.

 

П о в а р. – Маэстро, к вам тут какой-то артист.

Т о н и н о. – Кто? Зачем? Какой артист?

П о в а р. – Артист из Москвы. Так что ему сказать?

Т о н и н о. – Что ему сказать?

П о в а р. – Я скажу, что вы отдыхаете, а сеньоры пока нет.

Т о н и н о. – Да, пожалуй…(Спохватывается).  Нет, это не совсем удобно. Из Москвы, все-таки. (Вздыхает). Пригласи, пусть войдет. Артист из Москвы. (Пожимает плечами). Зачем?..

 

В комнату входят Александр и Галина. Они в некоторой растерянности останавливаются в центре комнаты.

А л е к с а н д р. – Добрый день. Бон джорно.

Т о н и н о. – Бон джорно, бон джорно. Вы простите, но немного не понимаю. То есть я плохо понимаю по-русски. Просто Лора ушла, а я не понимаю. Какая проблема у вас ко мне. Лора ушла, и я не знаю. Слушай, у нас тут было двадцать русских. Слушай, – это сложно. Двадцать русских – это сложно. Сейчас у меня живет уже один хороший русский режиссер. А Лора придет… и тогда. Скоро меня нужно кормить, а сейчас вы гуляйте по городу. Там есть не сильно дорогой ресторан, а потом, когда Лора вернется, тогда. Слушай, двадцать русских – это сложно.

А л е к с а н д р. – Да, да¸ конечно, мы все понимаем. Тем более, что мы еще совсем не видели города. Так что часа через два мы подойдем.

Т о н и н о. – Да, да, через два. Лоры нет, а какая у вас проблема, я не знаю.

 

Александр и Галина откланиваются и уходят.

Т о н и н о. – Нет, двадцать русских и два русских это уже двадцать два  русских –  а это уже не просто сложно, а очень сложно. Но где же Рустам?

 

Через некоторое время в комнату быстро входит Лора.

 

Л о р а. – А где же наши гости?

Т о н и н о. (Поперхнувшись). – Какие гости?

Л о р а. – Как какие? Гости из Москвы – Галина и Александр. Ведь это их вещи стоят у двери? Мне сказали, что их видели, и я быстро вернулась.

Т о н и н о. – Вещи? Какие вещи?

Л о р а. – Тонино, ты не виляй. Где они? Что ты им сказал?

Т о н и н о. – Лора, дорогая, ты только не волнуйся. А это были они? Но я думал…

Л о р а – Что? Что ты думал?

Т о н и н о. – Что я думал… Да ничего я не думал.

Л о р а. – Что ты им сказал? Ведь я чувствую…

Т о н и н о. – Да ничего я им такого не сказал. Разве что двадцать два русских – это уже слишком.

Л о р а. – Тонино! Ну ты что… Они же мне звонили, и я их пригласила. Они ведь такие чудные. Ты что забыл. И как ты мог. Ты ведь всегда такой гостеприимный, а тут… Что ты им еще сказал. Ведь они москвичи, а значит обидчивые, как… Они теперь вообще могут уехать, как ты не понимаешь.

Т о н и н о. – Никуда они не денутся. Если вещи их здесь, то вернутся.

Л о р а. – А где они сейчас? Куда пошли? Почему ты их не оставил дома?

Т о н и н о. – Но чего ты так переживаешь за них? И я видите ли еще и виноват. Ты же сказала, что они приедут завтра. И так ни минуты покоя, а тут еще артисты из Москвы. Вот я и подумал. Имею я право, в конце концов, на заслуженный отдых. Ничего, погуляют по городу и вернутся. Никуда не денутся.

Л о р а. – Я тебя просто не узнаю.

Т о н и н о. – Она меня не узнает. Да что я не имею право вести себя так, как мне этого хочется? Мне уже казалось, что мой возраст дает мне права на некоторую бесцеремонность. Они могут приезжать когда им угодно и куда угодно, а я не могу им сказать то, что считаю нужным. Раньше меня и знать никто не хотел, а теперь, видите ли, им всем нужно посмотреть на Тонино Гуэрра.

Л о р а. – Тонино!

Т о н и н о. – Что, Тонино? И если бы только их интересовал я, а то ведь их интересует не столько Тонино Гуэрра, сколько сценарист Фелинни и Антониони, вот что мне противно.

Л о р а. – Тонино!

Т о н и н о. – Ну, что?

Л о р а. – Тебе потом будет стыдно за твои слова, я же тебя знаю.

Т о н и н о. – Ничего мне не будет стыдно. Я тебе не говорил, но мне это иногда странно.

Л о р а. – Что странно?

Т о н и н о. – А то… Звонят порой из России и спрашивают Лору, а когда узнают, что тебя нет, то просто бросают трубку.

Л о р а. – Но как ты не понимаешь, что это происходит оттого, что они не знают языка и еще потому, что они стесняются тебя, понимаешь?

Т о н и н о. (Пожимает плечами). – Не понимаю… Кого стесняются, меня!?

Л о р а. – Да, представь себе, тебя. Ты же мировая знаменитость, ну как ты не понимаешь. Они не хотят быть излишне назойливы, но как ты не понимаешь. Но ты зубы мне не заговаривай. Ты лучше скажи, куда ты их отправил?

Т о н и н о, – Да никуда я их не отправлял… Просто попросил их погулять по городу до твоего прихода. Что я не имею на  это права?

Л о р а. – Ну, что ты такое говоришь…

Т о н и н о. – Да ничего такого я не говорю.

Л о р а. – Ты действительно, не говоришь, – ты делаешь.

Т о н и н о. – Ну, знаешь, мне это уже надоело. Можешь принимать кого угодно и сколько угодно – двадцать русских, тридцать русских – мне уже все равно. Но меня уволь от этого удовольствия. С меня хватит. Это уже не дом, а коммунальная квартира.

 

 

Тонино встает и не знает, что делать. Стоит некоторое время и не двигается.

 

Л о р а. – Что ты задумал?

Т о н и н о. – Я ничего не задумал. Мне уже ничего и задумать нельзя. Мне уже иногда кажется, что я здесь становлюсь лишним. Пожалуйста, принимай, кого ты считаешь нужным, а я…

Л о р а. – А ты?..

Т о н и н о. – А я…

 

Тонино не находит слов, выдерживает паузу и быстро выходит из комнаты.

 

Л о р а. – Но куда же ты? Ведь ты еще не ужинал. Съешь хотя бы бутерброд.

Т о н и н о. (Ворчит себе поднос) – Ничего, не умру с голоду.

Л о р а. – Ушел… Прямо, как Толстой… Но где же мне их теперь искать? Нужно хотя бы вещи занести в дом. А вот и дождь, а он не взял зонтик. Старый, что малый.

 

Лора выходит из комнаты. Некоторое время в комнате никого нет. Слышно как за окном идет дождь. Наконец раздаются голоса и в комнату входят Лора, Галина и Александр.

Л о р а. – Но куда же вы ушли? Я уже начала за вас волноваться. Одни в чужом городе. Просто Тонино ничего не понял. Он вас спутал с этими вечными отдыхающими. Проходите. Промокли то как. Сейчас я принесу полотенце.

Г а л и н а. – Да вы не волнуйтесь. Ничего страшного бы не произошло, если бы мы погуляли по городу. Тут так красиво.

А л е к с а н д р. – Мы бы так быстро не пришли, но пошел дождь, а мы оставили наши вещи на улице.  Вы извините.

Л о р а. – Да чего вы извиняетесь. Молодцы, что вернулись. А то бы мне пришлось вас искать по всему городу. Жалко, что Тонино ушел.

Г а л и н а. – Как ушел? Куда?

Л о р а. – Да в том то и дело, что не знаю куда. Ушел, как  Лев Толстой. В никуда… Мы с ним успели утром поссориться.

А л е к с а н д р. – Это из-за нас.

Л о р а. – Ну что вы. Вы тут не при чем. Это наши внутренние семейные дела. Вы не знаете, как ссорились Федерико и Джульетта. Так что это семечки по сравнению с ними. Муж и жена не могут иногда не ссорится, иначе они просто возненавидят друг друга. Это как при склеивание двух частей. Нужно немножко разрывать части, тогда они склеиваются прочней. Вы разве не ссоритесь? Вы сколько уже вместе.

Г а л и н а. – Семнадцать лет.

А л е к с а н д р. – Уже? Не может быть.

Л о р а. – Ну, значит, и у вас без ссор не обошлось, иначе бы столько лет вы не могли бы быть вместе. А мы с Тонино уже тридцать лет вместе. Представляете, сколько раз мы уже ссорились и, конечно, мирились. Ведь если супруги не ссорятся, то и не мирятся. Тонино всегда говорит, что дарить подарки гораздо приятней, чем получать. Так и это – мирится после ссоры гораздо приятней, чем просто мирно жить. Хотя… у каждой пары все по- своему. Помните: «Все счастливые семьи похожи друг на друга»

А л е к с а н д р. «А каждая несчастная семья несчастна по-своему».

Л о р а. – Вот именно… Но где же нам теперь искать Тонино. Ума не приложу, куда он мог пойти. Но ничего – найдется. Италия ведь не Россия.

 

В комнату входит Рустам.

 

Л о р а. – Рустам. Наконец-то. Где ты все это время был? Вот познакомься. Это наши друзья из Москвы – Галина и Александр.

Р у с т а м – Очень приятно. Рустам. Ну и как там, в Москве, – эпоха Ксении Собчак еще не закончилась?

А л е к с а н д р. (Смеется). – Нет, к сожалению, продолжается. А знаете, как у нас называю теперь её передачи – Содом-2.

Р у с т а м. – Смешно, когда бы не было так грустно. Содом-2, говорите?..  А эпохой Ксении Собчак называет наше время замечательный искусствовед – Паола Волкова. А это не вас я видел час назад у Ратуши?

А л е к с а н д р. – Наверное. А это вас мы видели полчаса назад у фонтана на площади?

Р у с т а м. – Наверняка. С утра в городе никого не встретишь, кроме приезжих.

Л о р а. – Рустамчик, ты представляешь, Тонино ушел из дома.

Р у с т а м. – Как ушел? Куда?

Л о р а. – Мы с ним опять поссорились, и он все бросил и ушел.

Р у с т а м. – Ну, далеко он не уйдет, кругом же горы.

Л о р а. – Ты все шутишь.

Р у с т а м. – Но ты не волнуйся. Ему просто захотелось побыть одному… после сегодняшних гостей. Я, кстати сказать, тоже от них убежал. (Оглядывается). О, Господи, опять мне работы прибавилось.

 

 

Рустам находит тряпку и начинает вытирать пол.

 

Р у с т а м. – В этом доме – это моя обязанность. Вытирать грязь за кошками и собаками. На улице похолодало, и пошел дождь, так они все притащились в дом… с грязными лапами. Они здесь кругом. Нагадить могут где угодно – на столе, на рукописях. Я вам по секрету скажу – в этом доме, (я подсчитал) пятьдесят пять кошек и три собаки. А может быть и больше, просто на пятьдесят пятой я сбился со счета.

Л о р а. – Это моя беда… или мой крест. Это мне дано в наказание, за то, что у меня нет детей . Я это давно поняла. Но я просто не ожидала, что они так быстро размножаются. Я взяла одного котенка и вот… не прошло и трех лет, как их стало такое большое количество. Я просто не знаю, что с ними делать.

Р у с т а м. – Да ничего теперь с ними не сделаешь.

Л о р а. – Надо отдать должное Тонино – он стоически выдерживает это нашествие. Но что же нам теперь делать? Куда он мог пойти? Да еще этот дождь, а он без зонта и одет был легко. Я уже начинаю волноваться. А если он ушел вообще… как Толстой?.. Он последнее время что-то часто стал повторять, что русская жена – это сложно. Но разве я похожа на Софью Андреевну?

Р у с т а м. –  Успокойся, ты гораздо лучше. Посмотрите…

Л о р а. – Что?!

Р у с т а м. – Александр, Галина, посмотрите... (Берет Лору за плечи и разворачивает к свету). Вы когда-нибудь видели такие голубые глаза?

Л о р а. (Вздыхает) – Были когда-то. А теперь уже выцвели, как старые обои… Но где же нам все-таки искать Тонино?  Ладно, подождем. Как это не цинично… так думать про гения, но ничего, когда проголодается, вернется. А мы пока давайте накроем стол. Тем более, что вы с дороги и, наверняка, проголодались, а соловья, как известно, баснями не кормят. Так, Галочка, вот вам скатерть, там, в шкафу, посуда, Рустам, неси с кухни все, что принес Антонио и будем пировать.

 

Галина убирает все со стола и стелет скатерть, Рустам приносит продукты. Александр помогает Лоре, в общем, все оживленно готовятся к пиру.

 

Л о р а. – Я боюсь, что он пошел в свой сад, а там даже негде укрыться от дождя, разве что под аркой для незнаменитых людей.

 

 

Г а л и н а. – Но это место для кого угодно, но только не для Тонино Гуэрра.

Л о р а. – Да, но он так не думает. Он вообще к своим достижениям относится очень скептически. И когда его начинают хвалить, он всегда про себя бубнит – может быть, может быть.

Г а л и н а. (Театрально). – Может быть или не быть…

Л о р а. – Конечно, быть. Тонино на месте городской помойки, куда столетьями складывали мусор, разбил сад забытых фруктов. Мы обязательно туда сходим, и вы попробуете, какие там созрели яблоки, такие ел разве что Юлий Цезарь. Саженцы для этого сада Тонино собирал в горах по всей Италии. Это те яблони, которые цвели еще во времена Империи и о которых благополучно забыли. Вот там, среди этих яблонь, Тонино построил Триумфальную арку для незнаменитых людей. А рядом с аркой из камней, которые остались от старых разрушенных церквей, Тонино построил маленькую часовню в память о великом Андрее Тарковском. И у этой часовни есть тайна.

А л е к с а н д р. – Тайна?

Л о р а. – Да, тайна. Никто, кроме Тонино, не знает, что там внутри. А дверь закрыта намертво.

А л е к с а н д р. – И что же там может быть?

Р у с т а м. – Об этом все гадают уже почти двадцать лет, и никто не может догадаться.

А л е к с а н д р. – А может быть там пустота?

Р у с т а м. – Такой вопрос многие задавали Тонино, но он всем на него отвечает, – нет, и добавляет – пустоту, так же, как и бесконечность, объяснить невозможно. Я тоже высказал свою версию, когда Тонино выслушал ее, то задумался на несколько секунд, улыбнулся и сказал – я об этом не подумал и добавил своё любимое «может быть».

Г а л и н а. – Вы, видимо, почти угадали.

Р у с т а м. – Нет, к сожалению, нет.

Г а л и н а. – А что же там должно было быть по-вашему.

А л е к с а н д р. – Может быть это и банально, но я бы там на небольшом деревянном столе поставил русский кувшин с итальянским вином.

Л о р а. – А что, красиво.

Р у с т а м. – Да, действительно, красиво. Но эту версию вам подсказала ваша профессия.

 

 

Рустам ставит на стол бутылку с вином.

 

Л о р а. – Рустам, ты великий человек – у тебя все построено на красоте. Вы попросите, чтобы он рассказал вам свой последний сценарий – это что-то невероятнее. Ничего красивее в этом мире еще не было. Это будет чудо.

Р у с т а м. (Улыбается).– Спасибо, Лора, спасибо. Но у тебя несколько предвзятое мнение о моем творчестве.

Л о р а. – Отнюдь нет, и Тонино о тебе такого же мнения.

Р у с т а м. – Не заставляйте меня краснеть, Лора. (Несколько растерян, берет в руки бутылку с вином). Если уж и говорить о настоящей красоте, то нужно говорить вот об этом вине. Это вино местных крестьян, которое они привозят с гор. Это лучшее вино, которое я когда-либо пил. Настоящее вино должно слегка пахнуть навозом, потому что оно выдерживается в хлеву. И в соединение с винным ароматом это сочетание придает вину настоящий вкус.

А л е к с а н д р. – Это удивительное свойство навоза – его запах очень близок к различным ароматам. На морозе его запах можно спутать с запахом меда.

Г а л и н а. – Рустам, но вы так и не рассказали о своей версии.

Л о р а. – Это очень красиво и символично.

Р у с т а м. – Не рассказал, а мне казалось… Ну, хорошо.  Мне кажется, что там, конечно, ничего нет, и это правильно. Потому что в таком случае каждый может предполагать что-то свое, что ему кажется правильным. Ведь у каждого из нас – свой Андрей Тарковский. Свое представление и о нем, и о его творчестве. Ведь в настоящем искусстве, как в капле воды, отражается весь мир и мы в том числе.

Г а л и н а. – Мне кажется, вы немного лукавите. У вас должна быть своя версия…

Р у с т а м. – Да, видимо действительно, женщину обмануть невозможно… Вы правы, слукавил… Я бы там поставил маленький макет подмосковного дома Тарковского. Я знаю, что Тарковский очень любил этот свой дом, хотя почти и не жил в нем. Они с женой ездили по России в поисках какого-нибудь жилья, в котором он бы мог и отдыхать, и работать. Он видимо мечтал о своей Ясной Поляне или своем Пеннабилли… И вот они случайно наткнулись на этот дом. И я знаю, это мне рассказывали, и об этом кто-то написал уже в своих воспоминаниях, что Андрей Арсеньевич, увидев этот дом, сказал, что именно таким он и представлял свой дом. И какое было его удивление, когда он узнал, что этот дом продается. И если бы макет этого дома поместить в часовню, то это было бы немного похоже на финальные кадры из «Ностальгии». Помните, там деревенская изба из уже почерневших от старости бревен стоит внутри древнего полуразрушенного храма.

Г а л и н а.  – Красивая версия.

Р у с т а м. – Да, но только версия. И заметьте, похожа на версию Александра, только вывернутая наизнанку. У него  итальянское вино в русском сосуде, а у меня русская изба в итальянской часовне. Но я думаю, что Тонино так никогда и не расскажет, что там внутри, и это навечно останется неразгаданной тайной.

Л о р а. – Да, Тонино оставит после себя много тайн, и главная тайна будет заключаться в том, что никто так и не узнает, что это за человек. И даже я не смогу об этом рассказать. Может быть, это прозвучит несколько пафосно или по-женски, но я все время об этом думаю и всегда не решаюсь это сказать вслух. И сейчас я об этом говорю впервые. Что сегодня за день такой? Может быть, получится сейчас. Попробовать что ли?..

Г а л и н а. – Вы просто должны это рано или поздно сделать.

Л о р а. – Вы думаете?.. Вы знаете, мы в этом городе живем уже много лет. И город этот, как вы уже, наверное, успели заметить, очень старый, если не сказать древний. Когда мы из Рима переехали в Пеннабилли, Тонино так объяснил свой выбор: «Здесь слышно, как идет снег». По улочкам этого средневекового города ходил Эзра Паунд, американский поэт, неподалеку в горах жил Данте, в Сан-Лео умер граф Калиостро. Друзья называют наш дом Двором Поэта. Этот город Господь Бог доверху, до самой вершины ратуши, до ее креста наполнил солнцем, как живой водой. И еще этот город полон истории, исторических событий, а значит, он наполнен временем. Так вот Тонино завершил этот вековой процесс, как храмы венчают природу, он наполнил этот город солнечными часами, которые вы можете увидеть на домах города. Их много и они находятся в самых необычных местах, и люди, жители города, и приезжие могут прекрасно по ним ориентироваться во времени и пространстве. Тонино очень любит наблюдать, как идет время. Он даже в своем родном Сентарканжело вместо вечнозеленых деревьев сажал тополя, чтобы были заметны времена года. А самые главные солнечные часы Тонино построил в Саду забытых фруктов. Это огромные часы, в центре циферблата которых, может встать любой человек и вы в том числе. И таким образом ваша тень будет показывать время. Это очень символично. Тонино когда строил эти часы, говорил мне, что тень человека отделяет его прошлое от будущего, и эта мысль должна прийти в голову каждому, кто станет в центре этих часов… Вот видите, я вас лишила таких прекрасных минут, рассказав об этом.

 

 

А л е к с а н д р. – Зато вы нам подарили другие, не менее прекрасные.

Л о р а. – Спасибо…  Ну что, будем ждать Тонино или?

Р у с т а м. – Я думаю – или…

Л о р а. – Ну, тогда прошу всех к столу. За что будем пить?Я думаю, сначала нужно выпить за наших очаровательных гостей.

Г а л и н а.– Спасибо. Но мне кажется, что правильней будет первый тост выпить за гостеприимную хозяйку этого уютного дома.

Р у с т а м. – С удовольствием, тем более что я это гостеприимство испытываю на себе уже давно.

Л о р а. – Нет-нет, это не по-русски. Первый тост – за гостей.

 

Выпивают.

 

 

Г а л и н а. (Поставив бокал на стол). – Дорогая Лора, я уверена, что с подобными вопросами к вам обращались уже тысячу раз, но, тем не менее, расскажите, пожалуйста, как вы познакомились с Тонино.

Л о р а. (Смеется). – О, это было так давно… Но честно говоря, я этого еще никому не рассказывала. При Тонино об этом говорить, как-то было неудобно, а без него меня об этом еще никто не спрашивал. Вы первая. Да, это было давно, и Рустам вот всему свидетель. Мне тогда было тридцать четыре года. К тому времени уже прошел год, как я похоронила своего мужа и находилась так сказать вне времени и пространства. Точно также себя чувствовал в это время и Тонино, но только в Италии. Он мне сам рассказывал об этом. Он вдруг почувствовал, что ему в Италии не хватает снега, снега из его детства. Его друг, философ Гваттари посмотрел на него и поставил диагноз: «Тонино, небе нужен снег!» И он отправился в Россию за снегом из своего детства и… встретил меня. И потом, когда мы приезжали в Москву, а мы делали это обычно зимой, мы всегда ездили в Архангельское, ведь Тонино родился тоже в Сант-Арканджело, где зимой выпадал снег. Это все отразилось в «Амаркорде», если помните. Так вот, я работала тогда на Мосфильме в экспериментальном объединении Григория Чухрая. Мы только что запустили в производство фильм Рустама «Раба любви», который потом переснял Никита Михалков, забрав все костюмы, интерьеры, созданные Рустамом, и актрису. Это целая история… и печальная.

Р у с т а м. – Ну, да что там вспоминать.

Л о р а. – Тем не менее… А познакомились мы на Московском кинофестивале, куда он вместе со своим другом Антониони был приглашён. При первой встрече мы только обменялись несколькими фразами. А потом Тонино приехал опять  писать сценарий о Москве. Была очень снежная и морозная зима. Мы стали встречаться, хотя и не понимали друг друга. Тонино все время просил мне перевести: «Скажите ей, что она мне очень нравится». Он бегал по улице, притоптывая от холода, и кричал: «Мама мия! Почему я из-за этой женщины приехал в Россию? Зачем?» А я думала, надо же, какой веселый человек и все спрашивала, что же он кричит? Переводчик меня успокаивал: «Это Тонино поёт арии из опер. Итальянцы, Лора, очень музыкальный народ». Уезжая, Тонино  оставил мне пустую птичью клетку с записками, которые я храню до сих пор.

Р у с т а м. – Этот сюжет вашего знакомства с Тонино потом подарил братьям Тавиани, и они использовали его в своём фильме – «Прощай Вавилон».

Л о р а. – Да… это действительно так. А клетка с пожелтевшими от времени записками до сих  пор живет в нашей московской квартире. А в одной из них было написано: «Если у тебя есть гора снега, то держи ее в тени…» По этим запискам я и выучила итальянский язык.

 

 

Г а л и н а. – Ну и что же было потом?

Л о р а. – Потом… Потом я поехала в Италию. С большим трудом, только по специальному разрешению ЦК. В Италии Антониони и Гуэрра ходили просить за меня к советскому послу Рыжкову. Наконец, после долгих проволочек, меня выпустили в Италию. Это была наша общая победа. Но в Риме Тонино увидел меня в несколько ином свете, чем в Москве, где мне помогали стены. Я очутилась одна в чужой стране со всеми комплексами советской барышни – от демократки до жуткого советского шовинизма, и еще без языка и поддержки друзей. Стояла зима, но в Италии было довольно тепло. В Рим я приехала, естественно в дубленке и ушанке. Чтобы я не выглядела слишком русской, Тонино купил мне коротенькое легкое пальтишко. Оно мне очень нравилось, но к сожалению кто-то нечаянно прожег его сигаретой…Это была какая-то экранизация «Золушки». Я познакомилась с выдающимися деятелями искусства. Сам Антониони со своей женой Энрикой провезли меня на машине по всей Италии. Флоренция, Пиза, Венеция… Кстати, я до сих пор дружу с Энрикой … Антониони, кстати сказать, умел ладить со всеми своими женами и всю жизнь поддерживал с ними прекрасные отношения: и с первой женой Летицией из Венеции, и с Клер, которая сама ушла от него к Бертоллучи, и с Моникой, которая оставила его ради оператора… Они периодически всей большой семьей собираются у кого-нибудь дома, созваниваются, беспокоятся о здоровье. Он иногда шутил: «Меня бросают все жены». А Тонино в ответ добавлял: «Ты просто делаешь так, чтобы они сами уходили»… Меня тогда просто поразила красота Венеции, и, наверное, от избытка впечатлений, в самом роскошном ресторане «Харрисбар», в котором когда-то обедал Хемингуэй, я упала в обморок. Мы сидели за столом, как вдруг Тонино мне шепнул на ухо: «Закрой глаза, сейчас будет сюрприз». Открыв их, я увидела движущуюся прямо на меня фигуру внучки великого американского писателя Марго с легкими снежинками на светлом проборе волос и в роскошной норковой накидке. От массы впечатлений мне стало плохо и я, выйдя на кухню, упала в обморок. Вокруг меня с нюхательной солью собрались повара. Они размахивали руками и громко кричали: «Сеньора беременна! Сеньора беременна!»  К моему великому сожалению беременности не случилось. Не случилось и потом… Тонино уже имел двоих детей и не изъявлял желания завести еще. А я не настояла… Потом я уехала в Москву, и на прощанье Тонино сказал, свое любимое «может быть». Он сказал уже по-русски – до встречи в Москве, я приеду, увидимся и добавил – может быть… (На глазах Лоры наворачиваются слезы). Что-то я под старость становлюсь сентиментальной. Когда я приехала в Москву, меня после знакомства с Тонино и моей поездки в Италию сняли с должности редактора, перевели в архив и не выгнали со студии только потому, что Тонино Гуэрра – сценарист с мировым  именем. Мда…

Г а л и н а. – И когда же вы встретились в следующий раз?

Л о р а. – Рустам, налейте мне еще вина. И давайте еще раз выпьем за наших очаровательных гостей. Рустам, ведь они чудные.

 

 

Рустам наливает всем вина.

 

Л о р а. – А в следующий раз мы встретились через несколько месяцев. Меня за это время вызывали к мосфильмовскому начальству, даже к министру кино Ермашу. «Ну что, Яблочкина, съездила? – да, Филипп Тимофеевич, – отвечала я, а ты знаешь, что таких, как ты, у Тонино тьма? А здесь ты потеряешь всё». Романы с иностранцами в то время были наказуемы. Но прошло время. И вдруг, как-то рано утором звонит Тонино и сразу спрашивает, словно мы с ним об этом договорились вчера: «Ты подготовила документы?»  «Нет, – отвечаю, – какие документы?» – «Ты что, ненормальная? Я ведь развелся с женой и уже перевел все документы на русский язык!» Так мне было сделано предложение руки и сердца.

Г а л и н а. – Удивительно.

А л е к с а н д р. – Даже для поэта.

Л о р а. – Именно для поэта. Многие забывают, что Тонино прежде всего, выдающийся поэт.

Р у с т а м. – Его имя даже включено в список ста лучших поэтов мира всех времен и народов.

Л о р а. – Да… Свидетелями на нашей свадьбе были Антониони и Тарковский. Бракосочетание происходило в Грибоедовском дворце бракосочетаний. У меня сохранилась уникальная фотография, на которой мы с Тонино, свидетели и гости стоим в зале, а напротив нас бюст Ленина. Под звуки маленького еврейского оркестра, игравшего Мендельсона, я послушно поставила подпись в журнале, куда тыкала пальцем дородная дама с голубой лентой через плечо. Тарковский и Антониони умирали со смеху, глядя на меня. Мне же было не до веселья: робея перед пышногрудой феллиниевской матроной, я, напрягаясь, внимательно следила за ее строгими указаниями: «Расписаться! Обменяться кольцами! На ковер не ступать!» Слава богу, Тонино ничего не понимал. Но вы ничего не едите. Давайте лучше еще выпьем. Я что-то сегодня много пью.

Г а л и н а. – Вас можно слушать бесконечно. А расскажите о Джульетте Мазине, ведь вы были дружны с ней.

Л о р а. – О Джульетте и Федерико очень любит рассказывать Тонино и очень часто это делает. Он их просто обожал. После их смерти он в Саду забытых фруктов поставил им памятник. Это самый трогательный памятник, поставленный кому-либо. Он очень маленький,  не больше метра. Это мог сделать только Тонино. Памятник представляет из себя две кованые розы, которые растут из одного корня, и ровно в два часа тридцать минут, тени этих роз, которые имеют профили Джульетты и Федерико, медленно начинают сливаться. Более нежного поцелуя быть не может.

 

 

Р у с т а м. – В этом весь Тонино.

Л о р а. – Тонино считал их самой романтической парой века. Как жаль, что нет его, – он бы это рассказал гораздо интересней. Похоронив Федерико, Джульетта повторяла только одну фразу: «Без него меня нет» – и тихо ушла из жизни через пять месяцев. Джульетта была для Федерико идеальной женой, потому что умела участвовать в его гениальной игре. Нино Рота вспоминал, как однажды во время обеда Феллини заметил:  «Помнишь, когда мы были в Австрии?..» Мазина, улыбнувшись, тут же говорит: «Да-да, там были чудесные артишоки» И это притом, что в Австрии они никогда не были. Феллини подарил ей роли, которые прославили ее на весь мир. Получая свой последний «Оскар», Федерико прямо со сцены обратился к плачущей Мазине, сидевшей в зале: «Джульетта, перестань плакать!» От этих слов она зарыдала еще сильнее… После ее смерти Тонино сделал надгробную плиту, где написал: «Джульетта, сейчас ты можешь плакать». Недавно Тонино прочитал статью одного известного журналиста, который встречался с Феллини за несколько дней до его смерти. Она его потрясла до глубины души. Умирающий Феллини вдруг тихо сказал: «Если бы я мог полюбить еще раз!?» По-итальянски это звучит очень красиво» «Инаморарси анкора!»

А л е к с а н д р. – Иноморарси анкора.

Л о р а. – Да, инаморарси анкора. Конечно, четыре года бездействия приблизили смерть великого режиссера. Тонино рассказывал, что как-то они встретились и стали обсуждать планы на будущее, но Федерико вдруг взял его за руку и с болью прервал разговор: «Зачем мы строим самолеты, – сказал он, отвернувшись, – когда давно уже нет аэропорта». В больнице Феррары его каждый день навещала Джульетта. Но когда ему стало лучше, она решила поехать в Рим, чтобы подготовить квартиру. Федерико забеспокоился: один день нет Джульетты, другой. И тут он вдруг узнает, что его жена с диагнозом «рак легких» помещена в больницу Рима. Ночью он подкупает медсестру, нанимает за пятьсот долларов «Мерседес» и, прикованный к инвалидной коляске, отправляется из Феррары в Рим, преодолев путь в 500 километров. Его положили в соседнюю с Джульеттой палату. И все же он умер первым…

Р у с т а м. (После длительной паузы). – На похоронах Федерико Феллини Роберто Бениньи сказал: «Произнести «Феллини умер» - все равно, что произнести «на земле умерло оливковое масло»…

Л о р а. – Но что-то мы загрустили. Теперь вы расскажите что-нибудь веселое.

Р у с т а м.  – Да.

А л е к с а н д р. – Веселое?

Л о р а. – Расскажите, как вы познакомились с Галиной, мне это очень интересно. Как сейчас знакомятся молодые люди.

А л е к с а н д р. – Ничего нового мы, к сожалению, не выдумали… Лучше я расскажу другую историю.

Л о р а. – Мы все во внимании. Рустам, вы забываете наливать гостям вина.

А л е к с а н д р. – Мы последние десять лет отдыхаем в Крыму. Ездим туда на машине и останавливаемся всегда в одном и том же месте, в Алупке. Живем прямо над Воронцовским дворцом и просыпаемся и засыпаем под бой дворцовых башенных часов. В алупкинском парке, а вы наверняка там бывали и помните, что там есть пруды. И вот в этих прудах всегда жили белые лебеди. Они были едва ли не главной достопримечательностью парка, если не считать чилийскую араукарию, которой уже более 250 лет. Так вот, жили эти гуси-лебеди поживали, но только до тех пор, пока не началась перестройка. И вот как-то утром туристы обратили внимание, что одного лебедя, а именно, лебедки, в пруду нет. Начали искать – нигде нет. Да и куда она могла деться. Не улететь же. Крылья у них были подрезаны. Через некоторое время останки лебедя были найдены. Трудно найти слова, чтобы передать то, что случилось с ней. Варварство, к сожалению, никуда не исчезает. Ее съели бомжи. Эту трагедию все очень тяжело переживали и особенно работники музея и парка. Несколько лет лебедь жил один. Но вот, наконец-то, удалось в европейском зоопарке найти ему подругу. День, когда ее привезут в парк, все ждали, как праздника. Но, когда ее пустили в пруд, то произошло непредвиденное. Наш лебедь набросился на нее и чуть ли не защипал до смерти. Ее еле-еле удалось спасти. Все были в полном недоумении. Бедную иностранку поместили в соседний пруд и отделили его от основного пруда сеткой. Работники музея не знали, что делать. Решили ждать. И вот каждый год они пытались соединить двух одиноких птиц. Но у них ничего не получалось. Наш лебедь каждый раз, когда ему запускали подругу, бросался на нее, как на заклятого врага. Так продолжалось несколько лет. Потом работники музея бросили эту затею и решили, что соединить их никогда не удастся. И их оставили в покое. Так, в разных прудах, но, постоянно наблюдая  друг за другом, они прожили почти десять лет. И вот, когда мы приезжали в Алупку в последний раз, мы со страхом увидели, что один пруд пустой, а именно тот, где жила лебедиха. И мы подумали, что произошла очередная трагедия. Но как мы были обрадованы, когда увидели, что два лебедя наконец-то живут в одном пруду. Она медленно плавала за ним с элегантно выгнутой шеей. Через десять лет он принял новую подругу. Так что «лебединая верность» – это не просто слова.

Р у с т а м. – Эту историю нужно непременно рассказать Тонино.

Л о р а. – А сознайтесь, Александр, вы не случайно рассказали нам эту историю. Она вам напоминает  и ваши с Галиной отношения. Я угадала?

 

Наступает пауза.

 

Л о р а. – Молчание – знак согласия. Когда я вас увидела первый раз, то я сразу что-то подобное заподозрила. (Галине). Я права?.. Я знаю по себе, как трудно быть женой художника. Вы знаете, я раньше любила наши подмосковные дачи, сказки, поэзию, лес, речку. Может быть, я была бы рада стать писательницей, но рядом был Тонино, как оправдание моей лени. Я благодарю судьбу за мое отрешение от себя. Жить с талантливым человеком – это и счастье и самоутверждение. Потому что постоянно равняешься на него, надо быть всегда на уровне живущего рядом человека ты должна быть его спиной, его руками, его голосом, наконец… Его феей. Его ведьмой. А быть рядом с человеком, который дает много другим, это самое трудное. Я благодарна судьбе за то, что так счастливо прожила в Италии. Гоголь писал, что Италия – это родина его души. Что-то подобное испытываю и я. Но что-то вы ничего не едите. Это как-то не по-русски.

А л е к с а н д р. – В Италии становишься сыт от одного только воздуха.

Г а л и н а. – И солнца.

Р у с т а м. – Попробуйте вот это. Уверяю вас, ничего нежнее вы в своей жизни еще не пробовали.

Г а л и н а. – Спасибо, с удовольствием.

А л е к с а н д р. – Я только боюсь, что мы уже надоели вам с нашими вопросами.

Л о р а. – Что вы?! Нисколько. Ну, во-первых, я к этому давно уже привыкла, а во-вторых, о Тонино я готова говорить вечно. Честно признаться, это даже доставляет мне удовольствие.

А л е к с а н д р. – Ну, тогда я не могу не доставить его вам в очередной раз. В России уже очень много написано о Тонино и его великих друзьях, но вот последние годы, когда и Феллини, и Антониони уже не творили, мало известны.

Л о р а. – Как не творили!? Свой последний фильм Антониони снял, когда ему было уже за девяносто. Это был подвиг с его стороны.

А л е к с а н д р. – Но в титрах этого фильма, он, кажется, называется «За облаками», – стоят две фамилии Антониони и ……..

Р у с т а м. – Нет, нет, то есть – да. Я сейчас все объясню. По законам Италии, да и не только, если режиссер болен или стар, то всегда приглашается на съемки второй режиссер в качестве дублера что ли.

А л е к с а н д р. – Как у космонавтов.

Л о р а. – Это вы точно подметили. Именно, как у космонавтов, так как для Антониони это его последний фильм можно сравнить только с полетом в космос.

А л е к с а н д р. – Я должен сказать, этот фильм я смотрел по телевидению и совершенно случайно и, что очень важно, не сначала, но первые же кадры, которые я увидел, просто приковали меня к экрану. Я решил, что я вижу фильм очередного гения. И каково было мое разочарование, то есть… ну, вы меня понимаете, когда я увидел в титрах имена Гуэрра и Антониони. Тонино и Антониони в этом фильме, по-моему, подвели итог целой эпохе. Они замкнули круг, по которому развивается искусство, и теперь нам ничего не остается, как перейти на новый виток развития. Я сейчас поясню свои слова… Вы уже упоминали Николая Васильевича Гоголя, и я тоже вспомню его, вернее, его «Невский проспект». Вы, конечно, помните, в чем там дело. Молодой человек преследует понравившуюся ему даму с Невского проспекта и пока он идет за ней, рисует самые благостные картины их возможного будущего общения, но его ждет разочарование. Дама приводит его в дом терпимости… С тех пор жизнь женщины сильно изменилась, и сколько потом сюжетов строилось на том же принципе – молодой человек встречает очаровательную девушку и она приводит его в ЗАГС, в институт, на завод, в колхоз, к преступлению, к подвигу и так далее, и так далее. Но у этого сюжета, как и у всех сюжетов должен же был быть конец. И вот Тонино его придумал. Точнее открыл, так как в искусстве, по-моему, ничего придумать нельзя. Он завершил этот сюжет, поставил на нем точку. Девушка, которую преследует молодой человек в фильме Тонино, приводит его… в монастырь.

Р у с т а м. – Да, дальше может быть только вечность.

Л о р а. – Это вы очень здорово подметили. Интересно, знает об этом Тонино?

Р у с т а м. – Я просто уверен.

Л о р а. – Как жаль, что Тонино не слышит этого. А я вам сейчас расскажу, как происходили съемки этой удивительной новеллы. Она называется «Эрос». Я вам признаюсь, что этого я еще никому не рассказывала. Вы первые. Я уже говорила, что Антониони было в это время уже за девяносто, и работать ему было очень трудно. Прибавьте к этому, что он не мог говорить. После болезни он потерял голос. И фильм состоялся только благодаря воли мастера и его незабвенной дружбе с Тонино. Ведь они понимали друг друга с полуслова, даже с полувзгляда. И без помощи Тонино этот фильм никогда бы не дошел до зрителя в таком виде, в котором вы его видели. Тонино постоянно был рядом со своим другом. Он был переводчиком его мыслей его вторым Я, если хотите. Вот только один пример. Снимали диалог главных героев. И Антониони вдруг стал чем-то недоволен. Никто не мог ничего понять, он махал руками, гримасничал. Даже кидался в ассистентов карандашами, которые мягко ударялись в них, но никто не мог ничего понять. И даже Тонино. Но только поначалу. И вдруг Тонино говорит оператору, что нужно немного наклонить стол, у которого стояли герои, чтобы в его полированной поверхности отразилась лодка,  уходящая в открытом море. Антониони от счастья, что его поняли, даже прослезился и жестом показал, что друг его понял. Как это удалось Тонино, понять невозможно. Такое было впечатление, что их души, за столько лет совместной работы, просто соединились в одну…

А л е к с а н д р. – Это поразительно.

Р у с т а м. – А почему вы раньше никому этого не рассказывали?

Л о р а. – Не знаю, наверное, считала это чем-то сокровенным. И потом не хотелось лишний раз напоминать о болезни Антониони. Он ведь так не любил быть больным. Но время идет, все меняется.

Р у с т а м. – Да, время идет… Конфуций, правда, был другого мнения на этот счет. Он говорил, что время стоит, а это мы куда-то идем… Поразительно, Антониони умер в один день с Бергманом – 30 июля. А Тонино выпало пережить своих великих друзей.

Л о р а. – Да, и он всегда грустит по этому поводу.

А л е к с а н д р. – Но это в каком-то смысле справедливо.

Л о р а. – Справедливо?

А л е к с а н д р. – Конечно, справедливо. При жизни Феллини, и Антониони и еще можно назвать десятки классиков итальянского кино, Тонино оставался несколько в тени. Он всегда был за их спиной. И сейчас, когда они ушли, они оставили его одного, чтобы он, наконец-то, был у всех на виду. И получил свою долю заслуженной славы.

Л о р а. – Слава Богу, что Тонино не слышит этих слов.

Р у с т а м. – Почему? Мне кажется, в них есть доля правды. Хотя Тонино никогда не был в тени.

А л е к с а н д р. – А, по-моему, есть какая-то несправедливость в том, что автором фильма считается режиссер. По-моему, авторство фильма должно принадлежать обоим, как Ильфу и Петрову, например, принадлежит авторство «Золотого теленка» и «Двенадцати стульев». Рустам? Вы как сценарист и режиссер в одном лице можете ответить, наконец, на этот вопрос. Кто является истинным автором фильма?

Л о р а. – Тонино всегда говорил, что он является автором только сценария, а автором фильма является режиссер. Это два разные вида искусства. В одном главное – слова, в другом – изображение. Ведь если вы дадите художнику сюжет картины, вправе ли вы считать себя ее автором?

А л е к с а н д р. – Это все так. И Тонино мог это говорить просто из скромности и из любви к своим друзьям.

 Р у с т а м. – Я думаю, что однозначного ответа на этот вопрос нет. Искусство вообще дело практическое. И никогда не знаешь, что выйдет из того или иного замысла. И кто является автором фильма, я, честно говоря, не знаю. На этот вопрос может ответить зритель, прочитав сначала сценарий, а потом посмотрев фильм, снятый по этому сценарию. И потом, не считаете же вы Пушкина автором «Ревизора», идею которого он подарил Гоголю.

Л о р а. – Там идея, а здесь сценарий – это далеко не одно и то же.

Р у с т а м. – В вас сейчас больше говорит любящая жена, чем просто сторонний наблюдатель.

Л о р а. – И как жена, я все больше и больше волнуюсь за мужа. Не отправится ли нам на его поиски. Я так понимаю, что голод его не заставил вернуться. Рустам, налейте нам еще вина, и нужно уже идти на поиски великого сценариста.

     

Рустам разливает вино. В этот момент в комнату входит Тонино. Все смотрят на него с поднятыми бокалами.

 

 

Т о н и н о. – Вы уже, наверное, не ожидали возвращения блудного мужа.

Л о р а. – Ну, слава Богу. Я же говорила, что голод не тетка. Куда ты исчез?! Мы тут изволновались все. Садись скорее за стол, и мы выпьем за твое возвращение. К счастью, мы еще не успели произнести тост. (Лора синхронно переводит все сказанное мужем на русский).

Т о н и н о. – Спасибо, но я сыт. Я поел  в ресторане. Кстати, тебе привет от Антонио.

Л о р а. – Спасибо. Это повар в нашем городе.

Т о н и н о. – Я прошу всех меня извинить за моё неожиданное исчезновение. Но и на старуху бывает проруха, как говорят в Москве. Со мной часто происходят подобного рода казусы.

 

Тонино садится в кресло и переводит дыхание.

 

Т о н и н о.  – Вот послушайте. Однажды как-то у самого дома, это было в Риме, я попал в пробку. Надеясь быстро перебежать дорогу, пока машины стояли на светофоре, я, лавируя между ними, побежал на другую сторону. И вдруг, именно тогда, когда я оказался на середине дороги, зажегся зеленый свет, и пробка моментально рассосалась. Я не успел проскочить. И одна машина меня слегка задела. Я обернулся и яростно крикнул: «Иди ты в жопу!» И вдруг я с ужасом вижу, что за рулем этого автомобиля сидит Папа Иоанн XXIII. Он ласково улыбается и благословляет меня крестным знаменем. Представляете, каким взглядом я проводил его машину.

 

Все улыбаются, если не сказать смеются.

 

Т о н и н о. – Наверное, такой же взгляд у меня и сейчас. Так что простите меня – Толстой из меня не вышел, скорее я вышел из Толстого. Я вернулся. Но я хотя бы попробовал встать на его место и скажу вам – это сложно, да это очень сложно.

 

Галина подносит Тонино бокал вина.

 

Г а л и н а. – Наконец-то мы выпьем за ваше счастливое возвращение.

Т о н и н о. – Спасибо. (Берет бокал). И еще раз простите меня за мой побег. Я вел себя как мальчишка. Я и в детстве иногда убегал из дома, но всегда, всегда возвращался.

 

Все пьют вино

 

Т о н и н о. – Но зато, как я теперь понимаю Льва Николаевича. 

Л о р а. – Но ты же уже пробовал один раз стать выше Чехова, – помнишь?

Т о н и н о. (Смеется). – О, да! Это было несколько лет назад, когда мы с Лорой были в Крыму, в гостях у Антона Павловича. Мы тогда поселились прямо над его домом.

 

Все опять смеются.

 

 

Т о н и н о. – Ну, так за что же вы все-таки собирались пить… без меня?

Л о р а. – Но Тонино, ты прежде всего познакомься с нашими гостями – это Галина и Александр.

А л е к с а н д р. – Бон джорно.

Т о н и н о. – Бон джорно, бон джорно. (Пожимает руки Галине и Александру). Я думаю, без меня тут много было сказано, чего бы вы ни сказали мне в лицо?.. Но признаться, я к этому уже привык. Я представляю, чего наговорят журналисты, да и родственники, когда я уйду  (показывает рукой) в другой мир. Одна надежда на гостей и Рустама, они, конечно, постеснялись сплетничать обо мне.

Л о р а. – Это камень в мой огород, но я к этому привыкла и даже не собираюсь оправдываться. (После паузы). Да как тебе не стыдно так думать, да я только и занимаюсь, что…

Т о н и н о. (Перебивает Лору). – Вообще, я должен сказать, что русская жена это очень сложно, очень.

Л о р а. – Неблагодарный.

Т о н и н о. – Да, да. Многие европейские художники любили русских женщин.

Л о р а. – Это, так надо понимать, очередное объяснение в любви.

Т о н и н о. – Да. Но русская жена очень скоро начинает доминировать в семье, становиться твоим гидом, мамой, няней, переводчиком. Я еще только начинаю думать, а она уже переводит. Это накладывает тень на свободу художника. Я говорю о свободе мелочей.

 

 

Лора переводит слова мужа и тут же темпераментно комментирует их по-итальянски и переводя свои комментарии по-русски.

Т о н и н о. – Да. Постоянно слышишь: «Надень эту рубашку! Сядь сюда! Нет, сюда! В этом пальто тебе будет жарко, а в этом холодно. Я хочу спагетти, нет, лучше борщ». И так далее, и так далее. Иногда от этого можно просто сойти с ума. И я, наверное, уже сумасшедший. Но я привык к этому и без ее советов уже не могу шагнуть и шагу. Это и страшно, и сложно, и ужасно приятно.

 

Тонино подходит к Лоре и целует ей руку.

 

Т о н и н о. – И  тем не менее, я благодарен судьбе за нашу встречу. Для меня Лора – это олицетворение всей России, которую я тоже очень люблю и переживаю за нее. Когда я звоню друзьям в Москву, я всегда повторяю  (говорит по-русски) – «она сигда рядом, и я сигда рядом»… И все, что касается России, я принимаю очень близко к сердцу.

 

 

Тонино встает.

 

Т о н и н о. – Ну, так за что же все-таки вы собирались выпивать? Не за мое же возвращение?.. Давайте выпьем за Россию. Не все же ей пить, пора уже и за нее.

 

Все выпивают с улыбкой.

 

Т о н и н о (Поставив бокал). – Когда Тарковский решил снимать  «Ностальгию», мы с Лорой и моими друзьями потратили три года на то, чтобы помочь великому русскому режиссеру выехать в Италию. А я считаю, что Тарковский входит в тройку лучших режиссеров мира. И я должен сказать, что я никогда не встречал более русского по духу человека, чем Тарковский, более влюбленного в свою землю. А его на родине обвиняли черт-те в чем, даже в предательстве. Какое кощунство. Да… А когда встретились, то сразу стали думать, что бы мы смогли сделать вместе. У меня есть альбом, куда я вклеиваю разные понравившиеся мне газетные заметки. Листая этот альбом, Андрей наткнулся на заметку, в которой говорилось о человеке, который поверил, что грядет вселенская катастрофа, и забаррикадировался в доме вместе со своей семьей. Андрей вдруг очень увлекся этой историей. Так родилась «Ностальгия». Вообще Андрей долго привыкал к Италии. Спагетти он полюбил только на третий месяц. Я к борщу привык быстрее.

Г а л и н а. – Это естественно, ведь для вас борщи готовила Лора.

Т о н и н о. – Лора!.. Это конечно. Но первый блин у нее вышел комом, так, кажется, это звучит по-русски. Надеюсь, ты помнишь?

Л о р а. – Еще бы, такое не забывается.

Г а л и н а. – Расскажите, расскажите, это, наверняка, очень интересно.

Л о р а. –  Сейчас это, может быть, и интересно, но тогда… Ну хорошо. Это было в мой первый приезд в Италию. Вы помните, какая я была. Федерико пригласил нас в свой любимый ресторан. Хозяйка этого ресторана, крестьянка Чезарина, благодаря Феллини приехала в Рим из Романьи и моментально разбогатела. Попав в компанию знаменитых людей, я от волнения не могла проглотить и кусочка. И Джульетта Мазина, почувствовав мое состояние, заботливо завернула в салфетку пирожное, чтобы я могла съесть его дома. В этом ресторане Феллини, увидев меня впервые, дал мне прозвище: «Послушай, Тонино! Где ты ее нашел? Это же настоящий сибирский котище».

Т о н и н о. – И это при том, что он никогда не был в Сибири.

Л о р а. – И именно в тот вечер Феллини поинтересовался у Тонино: «А Лора хорошо готовит?» Для Федерико и Тонино, истинных романьольцев, это было очень важно.

Т о н и н о. (Улыбаясь) – Да, да, прекрасно готовит.

Л о р а. – Именно так и, не моргнув глазом, ответил Тонино, который ни разу еще не пробовал моей кухни. «Отлично, – сказал Федерико, – тогда пусть завтра она нам приготовит что-нибудь русское». Я от ужаса что-то залепетала, пыталась хоть как-то отвертеться, сказала, что в Италии нет сметаны, без которой борщ не борщ. Но меня успокоила Джульетта: «Не волнуйся, – сказала она, – я знаю, где купить сметану». Таким образом, приговор мне был вынесен. День борща был торжественно назначен. На следующий день я отправилась на квартиру Федерико и Джульетты варить борщ. На кухне меня ждали огромная корзина всевозможных овощей, о существовании большинства из которых я до этого и не подозревала, и две помощницы – швейцарка и полька. Повязав фартук, я вручила швейцарке морковь, а польке свеклу и отважно приступила к приготовлению судьбоносного борща. Мне тогда казалось, что от меня зависят отношения между нашими странами - такое у меня было состояние. Но за столом, поднеся первую ложку борща ко рту, Джульетта отвела глаза в сторону и деликатно заметила: «А в Польше я ела другой борщ». Словом славы русскому борщу на итальянской земле я не принесла.

Т о н и н о. – Это ты напрасно. Лично мне твой борщ тогда очень понравился.

Р у с т а м. – Ну, это положим понятно…

Т о н и н о. – Это сейчас всем все понятно, но тогда, тогда мне просто понравился русский борщ…

Г а л и н а. – Но это был не просто борщ, а борщ, сваренный Лорой.

Т о н и н о. – Конечно, это был не просто борщ. Этому борщу очень многое предшествовало. (Лоре) – Ты помнишь, как все это было?..

 

Лора в ответ улыбается и вздыхает.

 

 

Т о н и н о. – Это было удивительно.

Л о р а. – Как в «Амаркорде».

Т о н и н о. – Да… то есть нет, гораздо лучше. Искусству до жизни далеко. Когда я встретил Лору, падал снег, задерживаясь на ее ресницах. И ее глаза величиною с небо. Мы тогда подолгу гуляли по пустынным московским улицам… Но однажды в одну из таких ночей случилась леденящая душу история. Ты помнишь? Неожиданно на тротуаре я увидел присыпанного снегом пьяного человека. Я хотел к нему подбежать, но Лора меня остановила: «Не бойся, он не замерзнет, – сказала она, – такое у нас часто бывает». Она даже ухватила меня за пальто, но я вырвался и бросился к лежащему гражданину и потянул его за рукав. И вдруг его рука от плеча до кисти…  ты помнишь?

Л о р а. – Это было ужасно…

Т о н и н о. – Его рука от плеча до кисти легко отделилась от тела и осталась в моей. Я многое  видел – был пленником концлагеря в Германии, но такого ужаса не испытывал ни разу: Я оторвал бедному отмороженную руку!!! Я закричал, забегал вокруг человека, который продолжал мирно спать, даже не заметив, как я положил ему оторванную руку на грудь. Но Лора меня успокоила. Оторванная рука оказалась протезом…

Р у с т а м. – Да, это эпизод трудно вставить  в итальянское кино. 

А л е к с а н д р. – И в советское.

Л о р а. – Только в русское… Но Тонино, ты нам так и не рассказал, где ты все это время был?

Т о н и н о. – Это секрет… но ты скоро о нем узнаешь.

Л о р а – Опять сюрприз…

Г а л и н а. – Ваша жизнь, по-моему, состоит из постоянных сюрпризов и секретов.

Л о р а. – Да, но это очень тяжело.

Г а л и н а, – Но это же прекрасно!

Т о н и н о. – Сама жизнь – это уже один большой сюрприз Господа Бога.

А л е к с а н д р. – Тонино, но, мне кажется, вы чего-то не дорассказали о Тарковском. Расскажите, ведь у нас очень мало известно о его итальянском периоде.

Т о н и н о. – Да, и это в каком-то смысле, печально. Вы назвали пребывание Тарковского здесь, итальянским периодом. Да, это уже так, это уже история, а не жизнь. Но для меня это все очень близко и живо. Когда Феллини спросил Андрея: «Как вам работается с Тонино, Андрей ответил, – очень легко, ведь он же поэт». «Эти слова должен был сказать тебе я», – сказал тогда Федерико. Эти слова я не могу вспоминать без того, чтобы слезы не накатывались на глаза…

Р у с т а м. – Как они только делили вас между собой.

Т о н и н о. – Когда я стал работать с Антониони, Феллини, думаю, испытывал какую-то ревность. Он мог пошутить: «Ты опять работаешь с этим эмилианцем!» В то счастливое для итальянского кино время во славу национального итальянского кинематографа трудилось 25 великих режиссеров. Я работал также с Франческо Рози, братьями Тавиани, неаполитанским гением Витторио Де Сика и многими другими. Я думаю, что был другом для всех. Помню, Антониони собирался снимать фильм по моему сценарию. Продюсер Карло Понти, муж Софи Лорен, прочитал сценарий только из уважения ко мне – я помог ему заработать на нескольких фильмах, например, на картине «Брак по-итальянски» Он прочел и схватился за голову: «Мама миа, почему ты хочешь меня разорить!» но, согласившись, после мучительных колебаний, Понти поставил условия: снимать только в Лондоне и актеры должны говорить по-английски. Мы отправились в Англию, нашли английского драматурга, который поправил нам диалоги, и сняли «Блоу ап». Шел 66 год. Это было замечательное время! Вокруг рождались гениальные фотографы, а после фильма «Блоу ап» их слава возросла еще больше. В Лондоне царила артистическая жизнь. Часто мы с Антониони ужинали с «битлами». Мэри Квант, женщина, которая изобрела мини юбки, тоже обедала с нами. Мы с ней сидели как-то в кафе, за прозрачными стеклами пробегали девушки в ярких коротеньких юбочках, которые они с восторгом переняли у манекенщицы Твитти. Помню, я все время таращился на их обнаженные ноги (это было в диковинку).

Л о р а. – А сейчас?

Т о н и н о. Сейчас это для меня тоже в диковинку. Так вот я таращился на их обнаженные ноги…

Л о р а. Ты это уже говорил, зачем повторять.

Т о н и н о. А как же. Я таращился… короче, а Антониони толкал меня в бок и шептал: «Тонино! Подними глаза! Подними глаза!» Мы тогда долго искали исполнителя на главную роль – Антониони не нравился ни один актер, пока, наконец, мы не увидели в маленьком театрике молодого парня, правда, у него не было зубов. Никому не известному актеру вставили зубы и сняли в главной роли.

Р у с т а м. – Повезло парню.

Л о р а. – Сняться в одной картине? Но это везение ведь нужно было потом подтверждать.

Р у с т а м. – Я имел в виду то, что ему вставили зубы.

Т о н и н о. – А «Ночь»: наш совместный с Антониони фильм – начался вообще с игры. Мы сидели у него дома и ломали головы, с чего начать. У Антониони был мраморный пол в черно-белую клетку. Мы в задумчивости катали по полу фишки и так увлеклись, что забыли о работе. Так и родилось начало. Марчелло Мастрояни и Моника Витти с гостями играют на точно таком же полу в фишки. Приступая к работе над любым сценарием, решаешь, порой, непредвиденные задачи. Расскажу как известная пьеса Эдуардо Де Филиппо «Филумена Мартурано» была переделано мной для кино. Я столкнулся с одной неожиданной проблемой. В театре роли в этой пьесе всегда исполняли автор и его сестра, которая была настолько некрасива, что походила на переодетого мужчину. А я-то должен был писать сценарий для красивой пары Софии Лорен и Марчелло Мастрояни. Удивительно, но вы мне можете не поверить: Лорен ведь не фотогенична и в жизни потрясает во много раз сильнее, чем на экране. Она – биологический шедевр. Так что куда там великим скульпторам до Господа Бога. Она двигалась, как леопард,  Софи была так прекрасна, ее великолепная грудь так восхитительна.

 

Лора наливает себе вина и выпивает.

 

Т о н и н о. – Да, ее великолепная грудь была так восхитительна, что представить себе,  что Марчелло может от нее отказаться, было просто невозможно. Надо было дописать большую сцену любви, этакого временного удовольствия, после которого он от нее уходит. Не мог же Мастрояни выглядеть таким кретином, он же был моим другом. И я заставил эту пару при их последнем свидании заниматься любовью у подножия Везувия. Половина Италии в период подготовки фильма была за меня, а половина против.

А л е к с а н д р. – Вот и ответ на вопрос, который я сегодня задавал уже Рустаму.

Т о н и н о. – Что это за вопрос?

А л е к с а н д р. – Я спрашивал, кто же все-таки является автором фильма – сценарист или режиссер?

Т о н и н о. – Почему этот вопрос так всех интересует. Меня постоянно об этом спрашивают. Меня действительно, больше интересует слово. Ну как, например, можно снять то, что арбуз пахнет снегом, или что горящий светофор похож на отпечатки пальцев. Может быть, это кто-то сможет использовать в детективе. По-моему, тут все очень просто. Автором фильма является режиссер, а сценария – сценарист, и все.

Г а л и н а. – И как просто.

Л о р а. – Как все гениальное.

Т о н и н о. – Я вам честно скажу, что я рад даже тому, что слышал эти великие голоса – Феллини, Антониони, Тарковского. Мои отношения с ними были очень серьезными. Режиссеры знали, что настоящими авторами фильмов я считаю только их. Всю жизнь я работал с великими мастерами, и все они сами талантливые сценаристы. И при этом относились ко мне с большим уважением. Мы всегда работали на равных. Конечно, были случаи, когда мы ссорились, сердились друг на друга… Работая с Антониони в Америке над фильмом «Забриски пойнт», мы много спорили. Это не значит, что в тот момент мы ненавидели друг друга. Однажды даже крушили мебель, отстаивая свою идею. Я говорю: «Я прав! Вот сейчас я разобью этот ящик – и ты поймешь, что я прав!» Он в ответ: «Да я расколочу тут всю мебель – и ты убедишься, что прав-то как раз я!» Сэм Шеппард, который был нашим учеником в то время и помогал писать сценарий, спрятался за шкаф, увидев мэтров, в ярости размахивающих стульями. Другое дело, что Гоголь, конечно, прав – Александр Македонский – великий полководец, но зачем же стулья ломать. Но прекращая работать, мы тут же мирно садились обедать. Вообще мы с Антониони в начале работы должны были придумать какую-нибудь игру. Например, перед тем как сочинять что-нибудь, скатывали из старых газет шарики.

 

Тонино берет газету и начинает показывать, как они это делали.

 

Т о н и н о. – И бросали их в далеко стоящую корзину, сопровождая каждый бросок, придуманной фразой.

 

Тонино бросает скомканную в шарик газету в вазу.

 

Т о н и н о. – Но потом постепенно, конечно, работа переходила в горячий спор, и начинали дрожать стекла.

А л е к с а н д р. – «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая греха».

Т о н и н о. – Именно, именно. (Бросает в вазу еще один комок газеты). С Феллини было по-другому. Помните сцену в «Амаркорде», где сумасшедший кричит с дерева: «Хочу женщину!»? Она появилась благодаря газетной заметке и моему стихотворению. Как-то ко мне пришел Феллини, и я показал ему газету: «Смотри, в Турине один пациент кричал из окна психиатрической больницы: «Хочу женщину!» Феллини схватился за эту смешную заметку и тут же, вспомнив мое стихотворение о забравшемся на дерево безумном парне, которого отец уговаривал: «Спустись, Джино, спустись», Федерико осенила идея: «А давай этого туринского сумасшедшего с его мечтой о женщине посадим на дерево!»…

Л о р а. – А давайте выпьем за наших великих друзей.

 

Рустам наливает всем вина. Все чокаются и долго пьют до дна.

 

Т о н и н о. – Да… Это были великие люди. Сегодня мне восемьдесят шесть, и я пережил многих. Когда мне сказали, что умер Мастрояни, мне показалось, что летом выпал снег. Он тоже был моим большим другом, мною для него написаны роли в двенадцати фильмах. Марчелло часто приезжал в Сант-Арканджело есть лапшу в знаменитом ресторане. Он очень хотел сняться у Тео Ангелополуса в фильме «Вечность и один день».  Но он был уже болен. Я его поддерживал: «Говорил, ты сделаешь это, ты сильный, ты в отличной форме!». И он с готовностью шел на эту игру. Однажды мы сидели в ресторане, и Марчелло вдруг с грустью в голосе сказал: «Тонино, жизнь мне дала очень много, и я дал жизни тоже много…» И замолчал, как бы подводя итог всей жизни. Потом поднялся. Хозяйка ресторана подарила ему целый поднос с его любимой лапшой. Марчелло стал удаляться, а я смотрел на него с болью: это был костюм, висевший на вешалке.

Л о р а . – Это невозможно слушать без слез.

Т о н и н о. – Это жизнь, это гораздо сложнее и важнее искусства.  Как-то мы с Андреем Тарковским десять дней гостили на вилле Антониони в Сардинии. Это поместье Микеладжело подарил владелец этих мест, после того как тот увековечил его, сняв там «Приключение». Вилла стояла в тихой бухте, где мы плавали, наблюдая, как соперничают Антониони и Тарковский. В этой волшебной бухте с розовыми скалами Антониони играл в диковинную для того времени игру: радиоуправляемые корабли, рассекая волны, сражались друг с другом. Это дорогая игра была его гордостью. Андрей же забирался на самую высокую скалу и нырял в море, демонстрирую свое тренированное тело…. Когда уходят из жизни великие люди, даже их уход может быть значительным. Итальянский директор Андрея, Франко Терилли, был назначен им еще и душеприказчиком. Как-то Андрей позвонил ему из парижской больницы буквально перед смертью и сказал: «Франко, позвони завтра, я хочу сказать тебе что-то очень важное». Когда Франко на следующий день дозвонился, Андрей сам взял у себя в палате трубку. Но говорить уже не мог. И так они оба в полном молчании держали трубки целых десять минут: один – в Риме, другой – в Париже. Это молчание для меня наполнено самой большой любовью и глубочайшим смыслом. Удивительное прощание, какое только может быть на земле… 

А л е к с а н д р. – Вся Россия прощалась с ним таким образом. «И тишина, как зной стоит, и иссушает душу».

Р у с т а м. – Скорее: «И пригласили тишину на наш прощальный ужин».

Т о н и н о. – Да, существует две тишины. Одна советская, – она, действительно, иссушала душу. А та тишина, которая стояла между Андреем и Франко – она наоборот, окропляет душу живительной влагой любви и вечной памяти. Я знаю, что в одном из писем к отцу, Андрей назвал себя несчастным. У него, конечно, были причины для этого. Но я считаю его судьбу счастливой – его имя будет звучать через запятую после Микеланджело, Моцарта, Толстого и Пушкина, а этого удостаиваются люди только со счастливой судьбой. Так мне кажется. Ради этого стоит жить… и умирать.

 

Наступает довольно продолжительная пауза.

 

 

А л е к с а н д р. – Разрешите, я скажу тост.

Л о р а. – Да, а то мы что-то загрустили.

А л е к с а н д р. – Я заранее прошу прощения, если мой тост прозвучит несколько торжественно, что ли, но мне кажется, что в этом доме другие тосты произносить просто невозможно. Я сразу скажу, что я его приготовил еще дома и вот Галина подтвердит. Я начну несколько издалека. Когда-то, еще в юности я посещал семинар Аркадия Акимовича Штейнберга. Вы, наверняка, его помните – это был прекрасный поэт, стихи которого ценил сам Маяковский, потом он дружил с Арсением Тарковским, ну и так далее. Сейчас он больше известен, как выдающийся переводчик. Он перевел с немецкого и с французского почти всю классическую поэзию. И вот он любил повторять, что имя, отчество и фамилия каждого человека должны быть всегда поэтической строкой, и позаботиться об этом для своих детей должны, естественно, родители. И всегда гордился своим именем и частенько его повторял: Аркадий Акимович Штейнберг, Аркадий Акимович Штейнберг – это чистый дактиль. И вот с тех пор я всегда, читая имена, отчества и фамилии, сравниваю их с поэтическим метром. И особенно интересно замечать, как ложатся в поэтическую строку имена любящих друг друга людей. Вы, наверное, уже догадываетесь, к чему я веду. Конечно, Тонино Гуэрра – это тоже чистый дактиль. Но что замечательно, когда к этому имени прибавилось имя Лоры, не произошло никаких сбоев, – дактиль остался  – Тонино и Лора Гуэрра, Тонино и Лора Гуэрра, Тонино и Лора Гуэрра – это прекрасная поэтическая строка. И по этому поводу я  даже написал стихи и с вашего разрешения сейчас прочту их. 

 

Тонино и Лора Гуэрра!

Кто автор у этой строки,

Кто смог с таким чувством и мерой

Сказать так судьбе вопреки? –

Тонино и Лора Гуэрра…

 

Тонино и Лора Гуэрра –

Подобраны буквы в строке,

Как камни в эпоху Гомера

В браслетах на царской руке –

Тонино и Лора Гуэрра…

 

Тонино и Лора Гуэрра –

Как к месту тут «ра», да и «Ло»,

Так в вечер осенний и серый

Вдруг снегом весь двор замело –

Тонино и Лора Гуэрра…

 

 

 

 

 

Л о р а. (После паузы). – Спасибо… А вы, оказывается еще и поэт...

Т о н и н о. – Удивительно, но мне показалось, что я все понял: «Тонино и Лора Гуэрра».

А л е к с а н д р. – Но это только начало тоста. Вы, я надеюсь, поняли, что я предлагаю выпить это замечательное вино за Тонино и Лору, но… выпить не просто так, а по одному очень интересному поводу. Дело в том, а это мы узнали совершенно случайно, что сегодня, а именно тринадцатого сентября, ровно тридцать лет назад, состоялось ваше бракосочетание.

Л о р а. – Как!? Сегодня тринадцатое.

Т о н и н о. – Святая мадонна.

Л о р а. – А мы забыли, да еще поссорились в такой день… И ты забыл.

Т о н и н о. – Я забыл? Я-то как раз ничего не забыл.

Л о р а. – Да забыл, забыл… Ну надо же. И в такой день ты мог уйти из дома.

Т о н и н о. – Да я никуда не уходил.

Л о р а. – И если бы ты не проголодался, то ты мог бы так и не прийти сегодня.

Т о н и н о. – Да, я прекрасно поел в ресторане. И никакой голод не заставит меня вернуться, если я уж на что-то решусь.

Л о р а. – Так, значит, ты все-таки решился!?   

Т о н и н о. – Нет, русская жена – это сложно. Да я же и говорю, что я никуда не уходил, а просто…

Л о р а. –  У него, видите ли, это очень просто.

Т о н и н о. – Нет – это сложно.

Л о р а. – Теперь это уже сложно. Так что получается, если бы ребята нам не напомнили, то мы бы так и не вспомнили, да?!

Т о н и н о. – Да нет, нет и нет. Я ничего не забывал. Я все прекрасно помнил и ушел из дома только для того, чтобы…

Л о р а. – Что бы ты сейчас ни говорил – это ты все говоришь уже сейчас, когда нам напомнили об этом, понимаешь ты это или нет? (Готова заплакать)

Т о н и н о. – Да я с самого утра собирался с Рустамом идти…

Л о р а. – С каким Рустамом, Рустам с самого утра был дома.

Т о н и н о. – Нет, – это невыносимо. Почему я должен всегда оправдываться. Я целый месяц в тайне готовил подарок и вот теперь меня обвиняют…  Нет, видимо, Толстой прав…

 

Тонино встает и собирается уйти.

 

Л о р а. – Что ты опять задумал?

Т о н и н о. – Я ничего не задумал… Просто ты всегда все знаешь лучше меня. Я еще не успел подумать, как ты уже все знаешь, что я буду говорить… Но делать то все приходится мне…

 

Идет к двери.

 

Л о р а. – Куда ты? Ведь ночь на дворе.

Т о н и н о. – На каком еще дворе…

 

Уходит.

 

Л о р а. – Старый, что малый. И опять ушел без зонта. И он уже перещеголял Толстого. Тот два раза в день из дома не уходил. Рустам, нужно его догнать.

 

Р у с т а м. – Да, конечно.

 

Уходит вслед за Тонино.

 

 

Л о р а. – Я всегда говорила, что нельзя расписываться тринадцатого числа, но он ведь никого не слушает. Друзья его считают ангелом, но только я знаю, что это за человек.

Я вам должна сказать, Галина, что поэты, вообще, тяжелые люди. Имейте это в виду.

Г а л и н а. – Я это прекрасно знаю.

А л е к с а н д р. – Но мы, слава Богу, расписывались не тринадцатого числа.

Г а л и н а. – Ты хочешь сказать, что ты помнишь, какого числа мы расписывались?

А л е к с а н д р. – А ты хочешь сказать, что я этого не знаю?

Г а л и н а. – Ну, тогда скажи. Может быть, ты помнишь и месяц?

А л е к с а н д р. – И год, и месяц.

Г а л и н а. – Ну, тогда скажи.

А л е к с а н д р. – Лора, Вам не кажется, что меня тут в чем-то подозревают?

Л о р а. – Нет, ребята, не надо. Остановитесь. А то наша ссора, я чувствую, вдохновляет и вас. Это заразное дело. Я чувствую, как вы входите с нами в резонанс. Тонино очень добрый человек. Это он может стулья ломать, обсуждая сценарий, но по отношению к людям, он очень, очень добрый. И я уверена, что он далеко не уйдет, и Рустам его уже догнал, и они должны скоро прийти… Но как он мог.

А л е к с а н д р. – Лора, я уверен, что Тонино ничего не забыл.

Л о р а. – Ну как же… Ну и я тоже хороша. Нет, в этой суете забываешь самое дорогое.

Г а л и н а. – Это мы Вас сбили с толку. Если бы мы не приехали.

Л о р а. – Что вы. Замолчите сейчас же. Вы тут абсолютно не при чем… В конце концов – это такой пустяк. Я иногда забываю русские слова, а не то что… А это удивительно, что мы сегодня так много всего вспомнили. И наше с Тонино знакомство, и мой первый приезд в Италию, и наше бракосочетание. Это все, конечно, было не случайно. И я так разоткровенничалась, конечно, не случайно. Я подсознательно знала, какой сегодня день. Случайностей в жизни вообще не бывает. Это я опять цитирую Тонино. Нет, Тонино не мог забыть… Да и не мудрено ему забыть, ведь он – неутомимый труженик и выдумщик. Он уже построил семь фонтанов в разных городах Италии, а один даже в нашем Ярославле. По его эскизам ткут скатерти, делают мебель, мозаичные полотна и даже этикетки к виннам. А недавно он выдумал эмблему для кардиологического центра – бабочку в форме сердца. А еще он делает фонари, удивительную керамику, выпустил книгу стихов и написал несколько книг воспоминаний и прозы, и это еще не все. Неудивительно, что его называют человеком Возрождения. Нет, он не мог забыть.

 

В комнату входит Рустам.

 

Л о р а. – Ну, что? Где он?

Р у с т а м. – Только, ради Бога, успокойтесь. С ним все нормально.

Л о р а. – Но где он?

Р у с т а м. – Он в часовне.

Л о р а. – В какой часовне?

Р у с т а м. – Не торопитесь, вы сейчас все узнаете. Идите за мной.

 

 

Явление второе

Действие первое

На сцену опускаются новые декорации, и сцена превращается в маленькую часовню, в центре которой на стремянке стоит  усатый с большими крыльями. Рядом с ним написаны разные птицы, а на полу часовни стоят чучела  самых разных птиц. Лора, Рустам, Галина и Александр входят в часовню. Звучит тихая музыка Рахманинова. Появляется Тонино

 

 

Т о н и н о. – Я каждое утро слушаю Рахманинова, и мне хочется верить, что в России, на родине Лоры, кто-то также каждое утро слушает Верди. Эту часовню мы строили целый месяц и в тайне от всех. И главное от тебя Лора… Меня часто спрашивают, не чувствую ли я себя в Пеннабилли  Толстым в Ясной Поляне. Я всегда благодарю за такое сравнение. Но мой… наш переезд сюда был не случайным. Я родился в этих местах. Да, я – крестьянин. Родители часто возили меня в это городок, посадив на повозку с товаром. Меня, одиннадцатого по счету ребенка, мать родила в сорок семь лет. Я долго не хотел выходить на свет, родился десятимесячным, и мне, как вполне зрелому мужчине, тут же дали попробовать печеного яблочка… Я помню, когда меня освободили в Германии из концлагеря, я, приехав на родину, шел по дороге, ведущей в родной дом целый день, хотя от вокзала до дома был всего километр. Так я подготавливал родителей к моему появлению. Ведь они давно считали меня погибшим. У порога меня встретил отец с сигарой во рту в окружении друзей. «Ты поел?» – спросил он меня так, словно мы и не расставались, и быстро ушел за дом, боясь, что люди увидят в его глазах слезы. Меня окружили собравшиеся друзья. Через несколько минут пришел незнакомый человек с чемоданчиком. «Вы ко мне? – удивился я. – Да, меня послал к вам ваш отец. Я парикмахер», – ответил он, доставая ножницы. Я не знаю, зачем я сейчас это все рассказываю. Но мне всегда хотелось об этом рассказать. И приступая к очередному сценарию, я скоро убеждался, что этим моим воспоминаниям в нем опять не будет места. Мне всегда говорили, почему ты сам не снимешь фильм, ведь у тебя такой опыт? Я всегда отшучивался. Но как, как, скажите я мог снять фильм, если все самое сокровенное я уже отдал своим великим друзьям, ведь я им отдал сто сорок историй из своей жизни, а себе оставил только вот этот эпизод, из которого фильма так и не получилось. Он не оторвался от жизни, слишком оказался живой. Я начал писать стихи в лагере, развлекая своих земляков. После освобождения мне, кажется, удалось в четырех строчках выразить весь ужас пребывания в плену: «Счастлив я был много раз в жизни, но более всего – когда, выйдя на свободу, стал смотреть на бабочку, без желания съесть ее». Лора, дорогая моя, любимая Лора, жена и друг, мать и сестра, переводчик, а, значит, соавтор, мы прожили с тобой уже тридцать лет, пятнадцать из которых здесь, в Пенабилле. И сейчас мне вслед за Александром Блоком хочется повторить: «О, Русь моя, жена моя. До боли ясен мне твой долгий путь»… И здесь, вместе с тобой мы открыли многие вещи, которые забыли в большом городе. Шум дождя – для меня это самая совершенная музыка. Я вижу, как падает снег в горах – мне его очень не хватало в Риме, часто слышу, как завывает ветер за окном. Время от времени мы уезжаем в Рим, Париж или Москву, но всегда возвращаемся и с еще большей любовью входим в наш дом, так как только здесь я слышу как падает снег, который познакомил нас в Москве… И в этот день, наш день, я дарю тебе эту часовню. В ней я поселил усатого ангела, самого доброго из всех ангелов мира. И самого терпеливого. По старинной легенде он поселился в часовне вместе с чучелами убитых людьми птиц, чтобы кормить и поить их, так как он верит, что если это делать очень долго, то они в один прекрасный момент оживут и улетят в свои родные края. Точно так же, как это делает усатый ангел, нужно и людям  вспоминать своих друзей и родных, и они каждый раз будут оживать в их памяти и, в конце концов, а я в это верю, они оживут, как оживут эти птицы…

Л о р а. – Ты забыл добавить свое любимое: «Может быть».

Т о н и н о. – Да, ты права: «Может быть, может быть… может быть»…

 

КОНЕЦ