Александр Поверин

 

Книги и публикации

учебная литература художественная литература публикации в СМИ статьи А.Поверина

 

Наташа

(повесть)

 

Истинно, говорю вам; если пшеничное зерно,
падши в землю, не умрет, то останется одно;
а если умрет, то принесет много плода.

(Евангелие от Иоанна. Глава XII, 24.)

                       
«… каждый луч солнца, не уловленный нами,
а бесплодно отразившийся назад в мировое пространство,
– кусок хлеба, вырванный изо рта отдаленного потомка…»

К.А. Тимирязев. «Растение и солнечная энергия».

 

 

Часть первая


1

            Началась эта история давно – тридцать пять лет назад.
Молодой, двадцатипятилетний младший научный сотрудник одного московского НИИ ехал в командировку в город Новополоцк. Это была самая обычная рядовая командировка, каких у молодого человека было уже множество и именно в Новополоцк, так как там строился новый экспериментальный завод по проекту их института.
В эту командировку начальник его послал, так как почувствовал в своем молодом научном сотруднике некоторую нервозность.
– Поезжай, проветришься, – сказал начальник на прощание, – может быть, дурь-то из головы и выйдет.
У начальника были, видимо, основания так напутствовать командировочного.
Николай Снигирев, так звали молодого научного сотрудника, ничего не сказал по поводу такого напутствия, хотя в душе был, конечно, удивлен последней его фразой.
«Люди знают обо мне больше, чем я сам, – подумал он и, посмотрев отстраненно в сторону, простился с начальником и поехал в город Новополоцк.
Всю дорогу он думал о словах начальника и пытался понять, что же дало ему основание так сказать. И, в конце концов, понял, что, видимо, его поведение в последнее время, ему самому до конца не понятное, было понятно людям, которые просто смотрели на него со стороны.
«Неужели это все заметно, – подумал он, но тут же, словно проснувшись ото сна, произнес вслух, – но что всё!!!»
Он вдруг опомнился и, не глядя на попутчиков, вышел из купе.
За окном пробегали какие-то серые деревни, отдельно стоящие люди, машины. В общем, взгляду не на чем было остановиться, и он опять стал думать о себе, о своем поведении и о том, что все-таки с ним происходит.
До этих странных слов начальника он никогда не думал на эту тему, да и не было у него повода относится с какой-либо критикой к своим поступкам. Они были просты и естественны для его возраста и положения. Так, по крайней мере, ему всегда казалось.  
«Все это игра слов, – решил он, – и не более того».
То ли монотонный стук колес успокоил его, то ли пейзаж за окном, но он перестал думать о себе и о своем каком-то странном поведении и вернулся в купе.
– Мало ли что кому-то там может показаться странным, – произнес он почему-то вслух и тут же смутился, так как попутчики вдруг недоумевающе посмотрели на него. – Извините, – тоже смутившись, произнес Николай и хотел, было опять выйти из купе, но в дверях наткнулся на проводницу.
Проводница предложила чаю, и все с удовольствием приняли это предложение.
Чай быстро разогнал все дурные мысли Николая, и они растворились, словно сахар, в разговорах со случайными попутчиками.
«Но ведь никому не кажется мое поведение странным, – все-таки подумал он еще раз, рассказывая о себе, жене и о том, что у него скоро должен родиться сын».

           
2

            Тут, наверное, я доложен сказать несколько слов о самом Николае.
Он окончил один из московских вузов, и год отслужил офицером в армии. На последнем курсе он успел жениться, так что к месту службы он поехал с молодой женой. После армии он поступил в аспирантуру родного института, окончил ее, и уже второй год как писал диссертацию. Все в его жизни было довольно спокойно, штатно, как любил он выражаться, так как служил в армии синоптиком на аэродроме и набрался от летчиков их профессиональной терминологии. Но если он начинал копаться в своей, тогда еще очень
короткой жизни, то нет-нет, да и вспоминал некоторые подробности, которые все-таки могли привести и не только к нештатной ситуации, но даже к катастрофе.
Николай постоянно испытывал в своей жизни какое-то странное чувство тесноты,  похожее на то чувство, которое он испытывал в детстве, когда надевал рубашку или пальто, из которых он уже вырос.
И сейчас, в поезде, когда разговор с попутчиками, который, казалось, будет продолжаться вечность, вдруг оборвался, он стал вспоминать свою прошлую жизнь. Ему вспомнилась песочница во дворе его детства, и как он долго выжидал, пока его друзья и подруги построят целые города из песка, чтобы неожиданно потом растоптать все это и под крики и даже плачь убежать прочь. Он неожиданно понял, что он топтал эти замки из песка за то, что они никак не подходили ему по размеру, как и одежда, из которой он давно вырос.  Он не помнил, конечно, своих детских чувств, но сейчас ему казалось, что это было именно так. Или он вспоминал путешествия, в которые он таскал за собой своего младшего трехлетнего брата и его друзей. Ему его двор и даже соседние улицы тоже уже были тесны, и поэтому путешествие длинною в три автобусные остановки казались ему путешествием чуть ли не на край света. И за все эти поступки ему, конечно, доставалось,  но это не останавливало его. Он все равно,  раз за разом пытался вырваться на какой-то новый простор, или, может быть, на свободу, хотя он тогда никак не объяснял свои поступки, – он просто лез из кожи, как метко и образно такое поведение объясняет наш родной русский язык.
Вспоминалась ему и его такая скоропалительная женитьба по какой-то, как он тогда выражался, немыслимой и страстной любви. Он, оказывается, любил ее, чуть ли не с песочницы, и те замки из песка строила и она. И он, разогнав всех ее ухажеров, кого правдой, а кого и неправдой, добился все-таки ее руки. Хотя он чувствовал, что с ее стороны есть какая-то настороженность и даже неуверенность в правильности поступка, но он сделал все, чтобы она поддалась его решительности и дала согласие на брак. Она, видимо понимала, что в противном случае может произойти что-то непоправимое. Николай был так решительно настроен на благоприятный для него результат своего ухаживания, что его невесте было просто страшно не согласиться. И как она потом любила рассказывать в свое оправдание и, конечно, с юмором, что растоптанные в детстве куличики и замки из песка ей вспомнились, и она просто испугалась возможных его действий в случае ее отказа.
И в дальнейшей их совместной жизни ей не раз приходилось останавливать мужа на краю пропасти, так она называла некоторые ситуации, в которых оказывался он, или соглашаться с его, порой, просто безумием, и спокойно отводить его в сторону от назревавшей катастрофы. Николай, конечно, ничего страшного в своих поступках не видел и соглашался с женой просто из большой к ней любви.
В конце концов, эти воспоминания завели его в такие дебри, что он даже стал чего-то пугаться. И эти странные и неожиданные слова начальника, которые он высказал  в своем напутствии, стали постепенно казаться вполне обоснованными.
«Но какая все-таки дурь выйдет из моей головы, – рассуждал Николай, – неужели!!!» – и от этой догадки по его спине прошла мелкая дрожь.
И он повернулся к стене и, как в детстве, зажмурил глаза, чтобы не видеть этих воображаемых ужасов. Но ужасы не исчезали, и ему все ясней и ясней стало казаться, что напутствия начальника касались его личной жизни, а уж если быть совсем откровенным, – его отношений с женой.
«Да, – произнес Николай вслух и лег на спину, – и мое такое повышенное внимание к молодым сотрудницам, видимо, не прошло незамеченным. Но с моей стороны это было всего-лишь…– и тут Николай оборвал свою мысль, так как не знал, как назвать это, – акт вежливости, что ли, – наконец выдавил из себя Николай, и на его лице появилась гримаса, так как он сам этой формулировке не очень-то поверил.

                                                                      
3

            Николай был человеком незаурядного ума и энергии, но ему всегда не хватало опыта, обыкновенного житейского опыта, которого люди набираются в жизни благодаря общению с людьми и, главное, благодаря наблюдательности и интересу к обыденной жизни. Николай же жил какой-то отстраненной жизнью. Он если и слушал других, то только для того, чтобы перевести дыхание и с новой энергией продолжать высказывать свои гениальные мысли. То, что происходило вокруг него, и то, что мы называем жизнью, Николай почти не замечал. И опыт других людей для него тоже не существовал. Ему жизнь вообще казалась очень простым делом, – ставишь эксперимент, получаешь результаты и делаешь выводы. А наличие эмоций, чувств и, не дай Бог души – это все выдумки или вещи, которые находились в пределах допустимой погрешности. И я нисколько не упрощаю ситуацию. Николай руководствовался результатами только собственных экспериментов с жизнью. И опыт других людей считал просто результатом неудачных экспериментов. А опыт поэтов и писателей, на которые иногда намекали друзья и сослуживцы, он считал почти бредом сумасшедших. Конечно, с его стороны это было несколько перебором, но он, произнося такие слова, все-таки смягчал их своей добродушной улыбкой.
– Ну, как можно спутать ветряную мельницу с великаном, зарубить старушку топором или броситься под поезд, бросив при этом двух маленьких детей, – и он отворачивался и махал рукой, давая понять, что какие-либо возражения абсолютно бессмысленны.
Сам он книг, о которых говорил, конечно, не читал, он просто о них слышал, что называется, краем уха и всегда искренно возмущался тем, что люди могут серьезно рассуждать и даже спорить по такому абсолютно ясному делу.
К вере он относился крайне отрицательно. Его даже можно было назвать воинствующим атеистом. И когда заходила речь о религии, он просто морщился и отворачивался, как морщатся и отворачиваются при виде чего-нибудь уж совсем непристойного. Таким своим откровенным пренебрежением к вере он иногда просто обескураживал окружающих, и им становилось даже страшно за него, хотя среди них было большинство людей неверующих. Некоторых людей такое его отношение к вере просто пугало, но Николай в таких ситуациях был бодр и весел и иногда в конце разговора, вдогонку, так сказать,  почти кричал:
– Да, да! И эти ваши религиозные чувства никоим образом не могут повлиять на результаты моих научных экспериментов и их нельзя перевести в лошадиные силы, джоули и киловатты. И тогда зачем они, спрашивается, нужны!?
Этот последний вопрос всегда оставался без ответа. Хотя, конечно, среди оппонентов Николая были люди, которые могли бы привести массу примеров, из которых даже ему стало бы ясно, что религиозные чувства  очень даже могли повлиять и если не на результаты научных экспериментов, то на сами эксперименты. Но эти люди никогда не вступали с Николаем в научные споры. И, скорее всего, потому, что им было ясно, что слова Николая это, конечно, не аргументы в пользу атеизма, но они чувствовали, что его убеждения настолько глубоки, что спорить с ним на эту тему не только бесполезно, но и опасно. Они чувствовали, что в запальчивости он мог наговорить такое, что могло иметь негативные последствия и для самого атеиста.
Один раз кто-то из сослуживцев после очередного аргумента Николая в пользу атеизма, попросил его не богохульствовать, после чего тот вдруг замолчал, а когда опомнился и хотел ответить, то сослуживец, произнесший эту фразу, уже ушел. Николай выбежал в коридор вслед за ним, но его в коридоре уже не было, так что аргументы Николая повисли, что называется, в воздухе.
И вот сейчас, в вагоне, он почему-то вспомнил этот эпизод. Нет, он не считал, что эта фраза могла его в чем-то убедить. Его позиция относительно религиозных чувств, была прочная и однозначная, но что-то все-таки заставило его вспомнить тот давний разговор и задуматься. И это всегда происходило с ним в те моменты жизни, когда он открывал в себе что-то новое. Вот и сейчас он понял, что его поведение, такое ему всегда понятное и естественное, не было, оказывается, так понятно окружающим и даже не то что не понятно, а воспринято как-то по-другому. То есть получалось, что его взгляд на жизнь и взгляды на жизнь других людей не всегда совпадали. И такая простая и естественная, казалось, мысль, сейчас ему показалась, чуть ли не откровением. То, что касалось религии, то тут все было понятно, это вековые заблуждения человечества, слабость и даже трусость, которые всегда заводят человека либо в непроходимые дебри, либо просто в тупик. Но что касалось отношений между людьми, то тут иной взгляд на поведение людей и на их отношения между собой застал Николая, что называется, врасплох.
«Ведь что это может означать, – рассуждал он, – а это значит, что взгляд людей на него и его жизнь могли отличаться от его взгляда на самого себя и на его жизнь. И я совсем не то, что я сам о себе думаю, и что я из себя представляю».
Николай хоть и не верил в Бога, но, как говорится, свято место не пустует, и его эмоциональный мир все-таки постепенно был заполнен и заполнил его Николай очередной своей теорией, материалистической, конечно, по своей сущности. Он считал, что у каждого человека есть свой путь, и этот путь, как правило, единственный, как единственно правильное  решение должно быть у любой математической задачи. И если человек нашел этот свой путь, то жизнь его становится проста и естественна, и ничто уже не может помешать ему дойти до конечной цели. И все его желания и мечты на этом пути постепенно реализуются и сбываются. Правда, нужно отдать ему должное, так как в его этой теории нашлось все-таки место некоторой мистике или идеализму, как он сам это называл. И он, скрепя сердце, согласился все-таки  с логикой, которая вытекала из его же теории, и он считал, что эта мистика, видимо, неизбежна в любой даже самой материалистической теории. Этой мистической частью его теории была цена, которую человек должен был платить за реализацию своих желаний. И вот тут-то его теория давала некоторый сбой, так как он никак не мог определить, какова она,  эта цена. Конечно, он не думал, что эта цена может быть какой-то запредельной и, не дай Бог, не соизмеримой с жизнью. Нет, такого он не допускал, но то, что она может быть необычная, непредсказуемая, об этом он думал. И, больше того, он даже ждал, ждал в своей жизни чего-то такого – это могло быть событие, неожиданный успех и даже богатство, за которое ему придется расплачиваться. Но он верил, что любая расплата будет для него просто приятной неожиданностью. Или, что эта плата всегда будет ему по силам, и его теория даже определяла тот принцип, согласно которому, эта плата измерялась. За счастливый случай в жизни плата взималась отсутствием успеха, успех исключал счастливый случай, слава – богатство, а богатство – славу, ну и так далее.
И вот сейчас, лежа на верхней полке купе и рассматривая зеленую с тисненым узором стенку, он вдруг начал понимать, что между его жизнью и жизнью окружающих его людей существует, оказывается, какая-то стена или непреодолимый барьер. То есть его жизнь не сливается с жизнью других людей, и это, может быть, и есть та расплата за его пока небольшие, но все-таки успехи, и эти мысли пришли к Николаю после этих странных слов начальника.
«Но, может быть, начальник тут не при чем, – думал Николай, – и это просто совпадение, и я давно уже об этом думал и его слова это, так сказать, всего-лишь точка кристаллизации моих же мыслей и не более того. А главным тут является предстоящее событие в нашей с женой жизни, рождение ребенка, которое неожиданным образом все высветило, и все постепенно становится на свое место. И все события прошлого начинают приобретать свой истинный вид, как бы рассеивается туман нашего сознания, и мы видим, наконец-то, жизнь в первозданном виде».
И Николай впервые в жизни вдруг почувствовал, что существуют какие-то другие, неведомые ему силы, которые имеют влияние на путь человека в жизни, и которые он раньше в своей теории не учитывал. И теперь это слово «путь», которое определяло абсолютно все, и оно было ему ясным и понятным и даже видимым, вдруг стало каким-то непонятным,  и его место вдруг стало занимать совсем другое слово, которое он раньше совершенно не воспринимал. И этим словом было слово «Судьба».

 

4

            Приехав в Новополоцк и устроившись в гостиницу, Николай отправился на строящийся завод и там быстро понял, что его пребывание здесь совсем даже не обязательно. При встрече с директором и главным инженером, он прочел в их глазах некоторое даже недоумение. Они были удивлены его приездом, так как у них все шло по плану, и такое внимание со стороны центра было с их точки зрения явно излишним.
– Не доверяете вы нам, сказал директор, – пожимая руку Николаю, – ну, уж коли приехал, то пройди еще раз по всей технологической цепочке, может быть, что-нибудь заметишь. До пуска осталось всего ничего, так что лишний взгляд не помешает. Или знаешь что, – директор вдруг поднял палец вверх, – поговори с нашими молодыми специалистами, введи их, так сказать, в курс дела.
Николай, пожимая руку директора, который уже громко разговаривал по телефону, думал уже совершенно о другом. Ему абсолютно ясно стало, что его послали в командировку с одной только целью, чтобы он там, у себя дома, не наломал бы дров.
«Неужели мое поведение давало основание так думать руководству и, главное, так поступать, – рассуждал Николай. – Вот это и называется нецелевое использование народных средств. И что я тут буду делать целых десять дней».
И опять в его голове никак не укладывалось это поведение его начальства, так как он не видел в нем ничего рационального.
«Это все из разряда чувств и эмоций, – заключил он, – а мы живем в материалистическом мире, где эти самые чувства подчиняются рациональному мышлению».
Но почему-то Николаю при его рациональном способе мышления становилось все труднее и труднее объяснять поступки других людей. Они с очень большим трудом вписывались в его представление о мире и, главное, в его теорию, и слово «судьба» все чаще и чаще всплывало в его сознании и путало все его карты. И даже поведение директора завода показалось ему, по меньшей мере, странным:
«Ведь он мог прямо сказать, – рассуждал Николай, – вы напрасно приехали, у нас все нормально, так что езжайте домой и продолжайте заниматься своим делом. Когда понадобитесь, мы вас вызовем, –  так нет, – посмотрите линию, поговорите с молодыми специалистами. Где же логика»?!
Чем старше становился Николай, тем чаще он сталкивался с нарушением этой самой житейской человеческой логики. И эта командировка лишний раз заставила его об этом задуматься. Тот путь, та линия жизни, которую он наметил, еще учась в средней школе, становилась с некоторых пор  извилистой, а, порой, просто непредсказуемой, что он даже стал пугаться. На некоторых поворотах его просто заносило, а в последнее время он почувствовал, что может, в конце концов, и не справится с очередным затяжным поворотом.
Еще в школе, учась в десятом классе, он показывал своим одноклассникам девушку с двумя нелепыми косичками и говорил, что именно она будет со временем его женой. Все воспринимали такое его заявление, как шутку, но через пять лет эти слова, казавшиеся всем шуткой, стали реальностью. То же самое можно сказать и о решении поступить в институт, а затем в аспирантуру и о предстоящей защите диссертации. Обо всем этом он постоянно говорил своим друзьям, и все это постепенно он претворял в жизнь. И даже то, что у него родится ребенок и непременно сын. То есть получается, что все шло в жизни Николая по составленному им плану. Но это если смотреть на жизнь Николая с одной стороны. Но была, оказывается, и другая сторона его жизни. И с некоторых пор его дальнейший путь так строго, даже однозначно намеченный, стал сначала раздваиваться, а затем, словно дельта реки, расползаться на десятки направлений, и по какому ему идти он уже не знал. Он такого поворота событий даже не мог себе представить. В его поступках последнего времени все, даже его непосредственный начальник, стали замечать некоторую суету. И даже иногда панику, которую сам Николай сначала не ощущал и нескоро бы ощутил, если бы не эта непредвиденная командировка. Он пытался отмахиваться от такого рода мыслей, говорить себе, что все это выдумки слабонервных людей, которых он называл просто дураками, но вот здесь, в Новополоцке, оказавшись вдруг, словно в невесомости, без определенного дела и без определенных четко поставленных перед ним задач, он несколько растерялся. Оказалось, что жизненная логика вещь более сложная, чем она казалась ему до этого момента. Оказалось, что с некоторых пор управлять ей и следовать ей становилось все труднее и труднее, а, порой, просто невозможно. И вроде бы правильные поступки, выверенные умом и здравым смыслом, приводят человека ну если пока еще не в тупик, то в очень сложное положение, из которого трудно найти выход.
«Что это значит? – задавал себе Николай такой вопрос, – и как это могло случиться? Что я сделал не так и где я ошибся? Я пропустил нужный поворот или свернул не в ту сторону?»
Эти вопросы пока оставались без ответа. Но он уже чувствовал, что его движение вперед по жизни несколько приостановилось, как бы жизнь взяла паузу.
Для молодого амбициозного человека, каким был в то время Николай, такое откровение было очень серьезным ударом по его самолюбию и, главное, по его мировоззрению. Это были первые звоночки, которые со временем могли превратиться в набат. И нужно было срочно осознать свое новое состояние и положение в этом изменчивом мире, иначе….  
Но тут его рассуждения прервались, и дальше последовала полная тишина. Николай впервые в своей жизни, такой простой и понятной до сих пор, оказался на распутье и в полной тишине. Ничто и никто не подсказывал ему, как дальше жить, что делать, куда идти? Вакуум… Но он знал, из любимых им в детстве популярных научных журналов, что из этого самого вакуума и родилась наша Вселенная, которая растет, расширяясь, и нет этому процессу конца.
«Так, может быть, и я пришел к такому мгновению в своей жизни, как и Вселенная перед своим рождением, ведь человек – это тоже Вселенная, и в моей жизни скоро наступит большой взрыв, который определит, наконец, новое истинное направление и смысл моей жизни»…
Николай не подозревал, что он был, оказывается, романтиком. Сам он этого слова никогда не употреблял, и всякий романтизм считал просто пустым словом, ничего существенного не выражающим.
Но на деле именно он и был настоящим романтиком, в отличие от тех ребят, которые пели песни под гитару, ходили по рекам на байдарках и дарили девушкам цветы. Именно он был истинным романтиком, так как, будучи атеистом, верил в простоту и ясность жизни. Было какое-то ребячество и лихость в его жизни, которые с лихвой удовлетворяли потребности его характера. Но он еще не знал, что человек со временем меняется и не только на духовном, но и на материальном уровне. И ту простоту жизни, которую видит человек в детстве, отрочестве и юности, повзрослевший человек видит в несколько искаженном виде, словно он попадает в комнату с кривыми зеркалами, и все вдруг преображается до неузнаваемости. И еще он стал вдруг понимать, что человек по мере взросления как бы все выше и выше поднимается над горизонтом и видит, в конце концов, необозримые бесконечные дали, о существовании которых в юности он даже и не подозревал.
Конечно, такие мысли не могли сразу изменить его образ жизни. Больше того, такое состояние, когда он начинал сомневаться в правильности своих поступков, словно болезнь, наваливалось на него и раньше, и он даже впадал в панику, но это состояние довольно быстро проходило, и он опять возвращался в прежнее свое уверенное состояние. Но вот сейчас, здесь в Новополоцке, это состояние что-то затянулось, и он даже стал бояться его, как боятся люди некоторых неизлечимых болезней. Он не знал, что это могло все значить.
«А может быть это начало какого-то психического заболевания», – даже такие мысли приходили ему в голову.
Дома в такие моменты он просто тряс головой и погружался с новой энергией в работу. И это всегда спасало его. Но здесь, что ему делать здесь, где такого лекарства у него не было.
Он бродил по городу, смотрел на людей, следил за бегущими облаками. Он не мог объяснить своей тревоги, даже какого-то страха перед дальнейшей жизнью.
Но вдруг он поймал себя на мысли, что ждет какой-то подсказки, как на экзамене, когда он не знал ответа на поставленный профессором вопрос. Но здесь вопросы задавал не профессор, а сама жизнь, – такая простая и понятная до этой несчастной командировки. Он не мог объяснить своей тревоги, даже какого-то страха перед дальнейшей жизнью.
«Но ведь ничего такого не случилось, – говорил он себе, – а тревога налицо. Я боюсь будущего? Нет! Настоящего? Тоже нет! А чего же тогда?»
И посмотрев в небо, а был уже поздний вечер, он увидел далекие звезды и, рассматривая с детства знакомые созвездия, он как бы стал ждать от них ответа на эти странные вопросы. И он вдруг стал сомневаться в себе, в своих способностях, и ему страстно захотелось посмотреть на себя со стороны и увидеть себя таким, каким его видят окружающие его люди.  Он сделал быстрый шаг в сторону, но на том месте, где он был, никого не оказалось. Он сделал еще несколько быстрых шагов, но оторваться от себя ему никак не удавалось.
«Это уже похоже на сумасшествие, – подумал он, – но чего я, собственно, хочу? Я хочу увидеть самого себя? Да, самого себя. Такого, какой я есть на самом деле? Я хочу увидеть себя не своими глазами, а глазами людей».
И он, уже стоя на месте, еще раз попытался посмотреть на себя со стороны и вдруг он увидел глубоко несчастного человека, который очень был похож на него и фигурой, и лицом, и даже жестами, но он был явно несчастным человеком. Все что угодно мог подумать о себе Николай, но то, что он глубоко несчастен, этого он никогда не подозревал. Он считал себя вполне успешным, здоровым, умным и даже талантливым человеком, любимым родителями, друзьями и женой и он никогда не определял свою жизнь этой странной категорией – счастье. Он вообще до этого момента не понимал, что такое счастье. Для него этого понятия вообще не существовало. И только сейчас, под этим звездным новополоцким небом, в его сознании что-то перевернулось, как в калейдоскопе, и он стал видеть мир совсем другим, где эта категория стал вдруг главной в определении смысла жизни. Оказалось, что человек создан для счастья, которого у него нет. И ему вдруг стало очень спокойно и грустно. И его диссертация, и работа и даже рождение ребенка, которого он с таким нетерпением ждал, вдруг стали такими далекими и маленькими, как эти мерцающие звездочки над головой. Ему мир как бы открылся заново. Ему вдруг показалось, что он все видит в первый раз – и небо, и деревья, и дорогу, которая уходила куда-то вдаль и звала за собой и даже людей, проходящих мимо, которые показались ему людьми чуть-ли не с другой планеты. Они улыбались, подавали друг другу руки и крепко пожимали их, обнимались и даже целовались. И вдруг он увидел девушку, которая тихо прошла мимо него и вскоре свернула за угол дома. Он увидел ее только тогда, когда она уже прошла мимо него, то есть он не видел ее лица. Она было небольшого роста с русыми довольно короткими волосами. Ничего особенно примечательного в ней не было, но Николай почему-то пошел за ней, но когда он тоже завернул за угол дома, то ее он там уже не оказалось, она, словно растворилась в тумане, который уже медленно спускался на город. И ему даже показалось, что это кто-то дохнул на город, словно на ладони и согрел его своим дыханьем. Он не узнавал себя, своего состояния. Все было каким-то новым и необычным. Он стал думать об этом видении, и пытаться понять, почему он пошел за этой девушкой, ведь в ней, казалось, не было ничего особенного. Но ничего ни понять, ни объяснить он не мог. И впервые в жизни он понял, что в жизни есть, оказывается, необъяснимые вещи, может быть, даже чудо, которое не поддается никакому логическому объяснению, и это чудо рано или поздно происходит с каждым человеком, и что нужно только не торопиться и научиться ждать. И ему так захотелось еще раз увидеть эту девушку, это видение, и он заморгал глазами в надежде, что она опять появится из тумана, но видение не повторилось, и у него покатилась по щеке прозрачная слеза. Он не был, как вы, наверное, заметили, сентиментальным человеком и поэтому он даже испугался немного такой не знакомой ему реакции. И он быстрым движением тыльной стороной ладони стер слезу. А вернее, как-то по-детски размазал ее по щеке и улыбнулся наивной улыбкой, какой улыбаются только дети и обязательно сквозь слезы.

 

5

            На следующее утро, скорее машинально, чем с какой-то определенной целью, Николай пошел на завод. Он шел пешком, хотя завод находился довольно далеко от гостиницы. Он вспомнил, что когда-то он точно также еле-еле тащился в школу, так что приходил иногда ко второму, а то и к третьему уроку.
Он проходил мимо того места, где вчера вечером он увидел девушку, которая показалась ему видением. Он остановился и посмеялся над собой.
«Какой я, в сущности, еще ребенок, – подумал он, – все хорохорюсь и строю из себя что-то, а на самом деле, в глубине души, да, души, – произнес он вслух, словно он спорил с кем-то, – я верю в чудо и в какое-то необыкновенное счастье. И конечно мир сложнее и интереснее, чем мы о нем думаем. И я всегда знал это, только делал вид, что я все понимаю, что все сложности жизни – это фантазии и мираж. Но вчера я этот мираж видел своими глазами».
Придя на завод, Николай зашел к главному инженеру и попросил, чтобы тот познакомил его с молодыми специалистами завода.
– Специалистом! – поправил его главный инженер, – дело в том, что молодой специалист у нас один, и даже одна. И очень толковая девица, – добавил он после паузы, – бывает и такое.
Николай молча смотрел в окно, и, казалось, почти не слушал главного инженера.
– Да что с тобой? – вдруг спросил тот, – случилось что-нибудь? Кстати, как жена?
– Что? – очнулся Николай, – А, нет, с женой все нормально, слава Богу.
– Ну, тогда иди в отдел, она там, русоволосая такая, Наташей зовут. И знаешь что…
Николай поднял на главного инженера взгляд.
– Постарайся убедить ее, что наше дело очень перспективное. Ведь ты знаешь, как молодые специалисты смотрят на свое распределение, как на временное явление. А она очень толковая, окончила киевский университет, И я даже не понимаю, как это ее распределили к нам – у нее красный диплом и ее могли совершенно спокойно оставить в Киеве. Но она, говорят, сама напросилась к нам. Наверняка, тут что-то личное. Но мы люди не любопытные, да и по статусу нам не положено лезть в душу к человеку, а тебе, командировочному, да еще из Москвы, думаю можно. Так что побудь не только инженером, но и психологом.
И главный инженер, обняв Николая за плечи, повел его к двери.
– Так что дерзай¸– и он выпроводил его из своего кабинета.
– Чушь какая-то, произнес Николай вслух, – и пошел в технологический отдел.
Никогда еще Николай не оказывался в таком глупом, как он выразился, положении. Он инженер, младший научный сотрудник одного из головных научно-исследовательских институтов Москвы, и должен заниматься черт знает чем, – психологией. Более нелепую ситуацию он не мог для себя представить. Но тут он как бы очнулся. Он вспомнил вчерашний вечер и те перемены, которые с ним произошли. Он вспомнил о каком-то неведомом счастье, наличие которого он вчера не ощутил. И он вдруг почувствовал, что оно возможно и, может быть, оно где-то рядом, что оно в каком-то параллельном мире, до которого всего один шаг.
И вот с такими мыслями он вошел в технологический отдел.
На него из-за кульманов выглянуло несколько пар женских глаз. Николай поздоровался и хотел, уже было, спросить, кто из присутствующих Наташа, как вдруг перед ним повторилось вчерашнее видение. Одна из сотрудниц вдруг извинилась, и быстро вышла из отдела. Николай только и успел, что проводить ее взглядом. Как и вчера девушка с короткими русыми волосами прошла мимо него и скрылась за дверью. И Николай опять толком не разглядел ее лица. Он машинально пошел за ней, но в коридоре ее уже не было. Она опять растворилась, но на этот раз не в тумане, а в институтской толпе. Николай вернулся назад и с недоумевающим взглядом остановился посередине комнаты.
– Она сейчас вернется, – услышал он чей-то голос из-за кульмана, – ее срочно вызвал директор. Это наша Наташа – молодой специалист.
Николай стоял и не знал, что ему делать. Он всегда энергичный, находчивый и общительный, сейчас чувствовал себя, как в детстве, когда один оказывался в незнакомой взрослой компании. На его лице был написан такой ужас, что сотрудницы даже переглянулись.
– Да вы не волнуйтесь, – наконец нашлась одна из сотрудниц, явно старшая и по возрасту и по должности, – она сейчас вернется.
Несмотря на то, что сотрудницы отдела были знакомы с Николаем и знали его как делового и очень энергичного человека, они тут же поняли его состояние. Им было ясно, что оно вызвано тем впечатлением, какое на него произвела их Наташа. И тут нет ничего удивительного, так как сотрудницы технического отдела уже давно заметили, что появление в их отделе мужчин, после прихода на работу Наташи, явно участилось, и некоторое недоумение и даже удивление на лицах мужчин сотрудницы уже давно для себя отметили. И поэтому выражение лица Николая, после того, как мимо него прошла Наташа и исчезла за дверью, для них не было неожиданностью.
Когда Наташа вернулась, Николай в отделе был один. Все сотрудницы ушли на обед. Увидев Наташу, Николай встал, и они долго молча смотрели друг на друга. Что происходило у них в душе в это время, определить было совершенно невозможно. Может быть, что-то подобное происходит с зерном, когда оно пробуждается к новой жизни, или с почками на дереве, когда они вдруг под действием тепла и света лопаются и словно крылья  для полета расправляют свои лепестки. А, может быть, себя так чувствует мировой океан, в недрах которого зарождается буря, которая будет вздымать корабли на гребень волны и бросать их с этой высоты вниз, покрывая белой пеной. А, может быть, с таким чувством зарождается Вселенная, которая ждет этого момента целую вечность, но вдруг взрывается и начинает расти вверх и вширь, как сосуд на гончарном круге, заполняя собой все мировое пространство.
Что-то подобное происходило и с ними.
Николай потом пытался понять свое состояние, и ему казалось, что в тот момент, когда он увидел перед собой Наташу, ему вдруг открылся какой-то другой мир, о существовании которого он даже не догадывался. Он очутился в каком-то параллельном мире, где все было не так, как в том мире, в котором он жил. Здесь все были абсолютно счастливы, здесь не было зла, горя и болезней. И наличие рая на земле уже не казалось ему библейской фантазией. Он чувствовал себя Адамом, а передним стояла Ева, и что было в них такого особенного, что вызвало в них такие чувства, понять, конечно, было совершенно невозможно. Но что они именно те люди, те первые люди в этой вселенной, которые одни могли вызвать друг у друга такие чувства, было очевидно. Как жизнь сводит таких людей? Ведь на планете нас шесть миллиардов. И видимо, поэтому такие встречи очень редки и не всегда они приносят людям счастье, так как порой происходят с большим опозданием…
Весь остаток дня и вечер они просидели в отделе, боясь оставить друг друга даже на минуту. Что они говорили, о чем молчали, они не запомнили и потом, много лет спустя, когда они вспоминали это время, они ничего толком вспомнить не могли.
Поздно вечером, когда все сотрудники института уже давно разошлись по домам, они словно опомнились, и им пришлось вылезать через окно и со второго этажа по водосточной трубе спускаться на землю, так как институт давно уже был закрыт и все двери опечатаны.
Оставшиеся девять дней командировки пролетели для них как одно мгновение. И они пришли в себя только тогда, когда пришло время прощаться. Состояние, в котором они оба прибывали, было для них обоих новым и неожиданным. И если бы им кто-нибудь сказал раньше, что такое может быть, они бы, конечно, не поверили. И, может быть, главное чувство, которое они испытывали в это время, было чувство покоя, которое бывает в природе только в теплую летнюю ночь перед рассветом. Они ничего не ждали друг от друга, они просто наслаждались новым для них состоянием. И за эти дни, хотя они почти не расставались, Николай только один раз взял Наташу за руку, когда помог ей выйти из троллейбуса. И все это время он как бы оберегал её от какой-то опасности, словно она была не человек, а цветок, который может погубить даже неожиданный порыв ветра. Они подолгу молчали и почти ничего не рассказывали друг другу о себе. У них было такое ощущение, что они всегда знали друг друга, и теперь это будет продолжаться вечно.
Они чувствовали себя, как во сне, когда все, чтобы ни происходило, пускай самое фантастическое, кажется естественным и обыденным. И только день отъезда Николая стал для них своеобразным пробуждением. Буквально за несколько минут до отходя поезда, Николай вдруг взял Наташу за плечи, и в его наливающихся слезами глазах она увидела свое отражение. В одно мгновение она все поняла, хотя те слова, которые произносил Николай, она почти не слышала. Но по отдельным словам и, главное, по интонации, с которой он говорил, ей стало все абсолютно ясно. И вот в конце своей страстной речи, когда до отхода поезда уже оставалось буквально несколько секунд, он сказал, что уезжает всего на несколько дней, чтобы уладить все дела, и что он вернется и тогда они окончательно решат, как им дальше быть. То, что без нее он не представляет теперь своей жизни, он произносил постоянно, и это была главная мысль его прощальных слов. Наташа молчала. Когда Николай делал паузу, то она хотела ему что-то возразить, но он тут же перебивал ее и продолжал говорить, что об этом не может быть и речи, что он уже все окончательно и бесповоротно решил и даже предстоящее рождение ребенка не может уже ничего изменить. Она еще несколько раз пыталась что-то сказать, но, в конце концов, смирилась и больше даже не пыталась перебивать его. И только когда и на ее глазах выступили слезы, Николай испугался и замолчал. Поезд тронулся. Он вскочил в вагон, и несколько шагов Наташа сделала за поездом, держа Николая за руку.

 

6 

            Николай долго смотрел на удаляющуюся от него Наташу, и ему вдруг показалось, что это не он уезжает, а она медленно и бесповоротно уходит из его жизни. И когда она превратилась в точку, он позволил проводнице закрыть дверь и пошел в свое купе. Всю дорогу он думал о том, что с ним произошло. Так было все понятно там, в Новополоцке, когда она была рядом, и он находился в каком-то новом для него состоянии. Он чувствовал себя как бы в объятиях какого-то излучаемого Наташей биополя, и оно не пропускало в его душу никакие сомнения относительно его чувств. Но здесь, в поезде, когда действие этого поля стало заметно ослабевать, эти сомнения обрушились на него со всех сторон. Сначала он от них просто отмахивался, как от назойливых мух, но постепенно этих сомнений становилось все больше, а главное они становились все убедительней и убедительней и высказывали их, в конце концов, уже все, начиная от родителей и кончая сослуживцами. И его собственные сомнения, с которых, собственно, все и началось, уже просто тонули в море сомнений и не только родных и близких, но и просто случайных людей. Но, несмотря на все это, его больше всего волновали тогда слезы Наташи, которые он заметил в ее глазах, перед тем как тронулся поезд. Что они могли означать? Это  просто слезы, которые обычно выступают во время прощания или?.. Он надолго задумался. Или это что-то большее?! И этот вопрос его сильно напугал. Но вдруг, когда он подумал, что бы эти слезы могли на самом деле означать, все его сомнения разлетелись в одно мгновение.
«Ведь я ее полюбил, именно полюбил, – твердил он всем в ответ на их сомнения, – вы понимаете, полюбил».
И он десятки раз на разные лады повторял это слово, словно пытался окончательно убедить всех в том, что это именно так.
«И не надо ничего выдумывать и пытаться объяснять. Одно это слово, которое, может быть, за последнее столетие стало терять свой истинный смысл, все определяет и ставит на свои места. Да, полюбил, и все, что вне этого слова, этого чувства, все это не имеет уже почти никакого значения. Для этого чувства рожден человек, и только оно делает его счастливым и вечным».
Он бы посмеялся над тем, кто бы ему еще десять дней назад сказал что-нибудь подобное, и нашел бы тысячи аргументов, опровергающих такие слова, но сейчас он был сам свидетелем того, что любовь существует и больше того, он на себе испытал, что это такое. И нет в мире лучшего эксперимента и с таким положительным результатом. Он даже чувствовал, что какие-то изменения произошли с ним и на физическом уровне. Как ученый человек он не мог этого не зафиксировать.
« Да, – говорил он, чуть ли не вслух, – я чувствую изменения и внутри себя, словно у меня изменилась моя биохимия. Кстати, – продолжал он рассуждать по этому поводу, – это очень интересная научная проблема и надо об этом потом серьезно подумать. Получается, что счастье, это не столько психологическое состояние, сколько физическое. И любовь – это та точка бифуркации, в которой зарождается счастье и начинается совершенно новая жизнь, которая изменяет жизнь не только отдельного человека, но и человечества в целом. Именно с этого и начинается его мутация. Любовь – это божественный механизм совершенствования человечества. Нужно только научиться людям находить друг друга в этом бесконечном человеческом пространстве. И здесь, к сожалению, без Его Величества Случая не обойтись. Но случайность есть производная от бесконечности. Значит если и есть во вселенной какая-то божественная сила, то она либо равна бесконечности, либо она этой бесконечностью и является».
Тут трудно, наверное, не заметить, что Николай, будучи уже двадцатипятилетним женатым человеком с университетским биологическим образованием (кстати, Наташа тоже окончила биофак), вел себя почти как ребенок. Казалось бы, человечество обладает колоссальным опытом в области любовных отношений и примеров, которые отразились в виде мифов и литературных произведений, множество. И такие избитые примеры, Тахир и Зухра, Ромео и Джульетта, Вронский и Каренина у всех на слуху. Но удивительно, для Николая весь этот литературный опыт практически не существовал. И не только потому, что он знал о нем понаслышке. Он был человеком научного склада ума и все, что было вне научных знаний, ему казалось не то что не интересным, а просто скучным и, главное, скорее всего выдуманным и выдуманным с меркантильными целями. Не верил он, что судьба этих выдуманных героев может хоть как-то повлиять на его жизнь. Он как ученый человек все подвергал проверке, как он это делал с результатами научных экспериментов. А так как среди своих друзей он не наблюдал ничего подобного, то и судьбы литературных героев не получали, что ли, научного доказательства. Но это, видимо, происходило потому, что ему было всего двадцать пять лет, и при его образе жизни он еще не успел соприкоснуться с такого рода доказательствами. И поэтому, когда это произошло с ним, это на него подействовало с гораздо большей силой, нежели на других, более опытных в таких делах людей. В отношении его, говоря научным языком, – жизнь поставила над ним абсолютно чистый эксперимент. То же самое можно сказать и о Наташе. Ведь она и сбежала из Киева, почувствовав, что может совершить в своей жизни непоправимою ошибку. Её женское чутье подсказало ей как нужно поступить. Мужчинам такого чутья иногда не хватает.
Николай смотрел в окно и вспоминал Наташу: ее строгое красивое лицо, очень редко срывавшееся в улыбку, а, тем более, в смех, чего Николай больше всего не любил в женщинах. Он воспринимал это как какое-то легкомыслие. Вспоминал ее русые абсолютно прямые волосы, тонкие губы и черные брови. И вдруг он поймал себя на мысли, что она чем-то похожа на его мать. Да, в ее возрасте у нее тоже были прямые русые волосы и точно такие же черные брови. И главное, у матери и у Наташи были удивительно правильной формы глаза и очень ровный, слегка смуглый цвет лица. Он цеплялся за эти воспоминания, чтобы продлить то состояние, в котором он пребывал в Новополоцке, потому что по мере приближения к Москве, а это он почти ощущал физически, мысли и чувства возвращали его в прежнее состояние. Нет, любовь его не ослабевала, но память, словно кто-то опять включил ее,  снова стала интенсивно и навязчиво работать и возвращать его в совсем еще недалекое прошлое. И вдруг он увидел за окном детские качели, которые показались ему гигантскими весами, на чаши которых были положены чуть не их с Наташей жизнь и смерь. Они медленно покачивались. Но вдруг чаши этих весов-качелей сначала уравновесились, а затем одна из чаш стала медленно перевешивать другую. Николай как бы ни пытался отбрасывать от себя мысль о предстоящем рождении ребенка, в конце концов, уже был не в состоянии этого делать. И этим дополнительным роковым весом, который нарушил равновесие этих гигантских весов, оказался новорожденный младенец. Николай вспомнил налившиеся слезами глаза Наташи и, наконец-то, понял всё. Он понял трагическую причину этих ее слез. Он вдруг понял, что эта трагичность отражалось у нее во всем и раньше – в ее такой красивой и строгой серьезности, в ее жестах, походке и даже в уголках ее губ, которые скорей готовы сделать лицо печальным, нежели веселым.
«И как же выбраться нам из этого трагического противоречия, – спрашивал он себя с дрожью в голосе. Ведь одно исключает другое, ведь наша любовь основана не только на любви друг к другу, что, конечно, необходимо, но не достаточно для полного счастья… Ведь такая любовь не может быть полноценной, вселенской, – произнес он последнее слово вслух и напугал, стоящих рядом с ним у окна людей, – без любви к людям», – уже спокойно глядя в глаза попутчикам, произнес он и вошел в купе.
Он пытался убедить себя, что из этого сложного положения, в которое они попали, можно найти выход.
«И если этот выход мы не сможем найти сами, то нам его должна подсказать жизнь», – решил он, в конце концов, и, ударив себя ладонями по коленям, опять вышел в коридор.
Но он чувствовал, что жизнь пользуется совсем другими категориями в определении их, людей, счастья. У жизни совсем другая шкала измерения. И то, что кажется людям счастьем, совсем не является им с точки зрения жизни. Он, конечно, не очень точно формулировал свои мысли, но чувствовал, что он очень близок к истине. И от этого ему становилось еще печальней. Он пытался понять и, главное, объяснить свои чувства к Наташе, своей жене и будущему ребенку. И, может быть, не столько понять, что было для него совершенно невозможно, а как-то соотнести их друг с другом. Но и тут у него ничего не выходило. Эти чувства были настолько огромными, что они каждое в отдельности занимали столько место в его жизни, что другому чувству места просто не оставалось.
«Ведь любим же мы и горы, и моря, и прочую экзотику, – пытался он найти хоть какую-то связь со своим чувством, – но нам родной пейзаж все-таки ближе и, главное, понятней, и это, несмотря на его скромность и простоту. Мы не можем отделаться от того чувства, что его простота нам гораздо дороже вычурной, резкой красоты гор, например. В нашей красоте отражается любовь и жертвенность, а в инородной красоте власть и сила. Это совершенно разные веши и их невозможно соединить. И пирамида в пустыне выглядит величественно, а в русском поле просто смешно».
И ему уже казалось, что он успокоил себя такими рассуждениями, уговорил себя, что все, в конце концов, образуется, но глубоко в душе, о существовании которой он всегда говорил с юмором, он чувствовал, что существует какая-то непреодолимая преграда, которую им очень трудно будет преодолеть, и он, глядя в бесконечную даль, мотал головой из стороны в сторону.

 

7

            Четкое и ясное желание рассказать жене все, что с ним случилось в Новополоцке, разбилось как хрустальная ваза о сообщение, что у его жены были преждевременные роды. Она родила на две с лишним недели раньше положенного срока. Родился мальчик, весом два килограмма двести граммов, рост тридцать девять сантиметров. К жене его не пустили, так как она с ребенком находилась в реанимации. В Новополоцк это сообщение прийти не могло, так как все это произошло, когда Николай ехал уже в поезде и обдумывал, что ему теперь делать и как поступать. И, может быть, а Николай уже был в состоянии так думать, схватки у жены начались, когда он твердо решил все рассказать жене и связать свою будущую жизнь с Наташей.
Выйдя из больницы, где находилась его жена и сын, он вдруг в первый раз подумал и удивился, что его жену тоже зовут Наташей. Только жену он почему-то называл не Наташей, а Наташкой. Но это как-то так повелось с детства, с той самой песочницы, в которой они познакомились. И такое несколько легкомысленное обращение к жене, давно вошло в привычку и  не вызывало отторжения ни у Николая, ни у самой Наташки. Такое даже на первый взгляд грубоватое обращение к жене со временем стало носить какой-то даже ласковый оттенок. Во всяком случае, сама Наташка не видела в этом ничего странного. Но вот Наташу он называл только Наташей. И никаких ласкательных суффиксов применять по отношению к ее имени ему даже в голову не могло прийти. И так было не только во время личного общения, но и в его воображении, когда он мысленно разговаривал или просто думал о ней.
– Да, Наташка, Наташка, – думал Николай, закуривая на улице, – что же теперь-то нам всем делать?
Он находился в каком-то раздвоенном состоянии. И если еще в поезде он  мог здраво рассуждать и принимать различные решения, то сейчас он чувствовал, что его мозг просто разрывало на части. Он сейчас даже не мог себе представить, как ему можно выйти из создавшегося положения. А когда его поздравляли с рождением сына, он чувствовал себя, как, наверное, чувствовали себя люди, спасшиеся после гибели Титаника. На его глазах выступали слезы радости и горя одновременно. И слова, казавшиеся ему ранее выдумкой  психологов – раздвоенное сознание, получили в его положении реальное овеществленное доказательство. Сына назвали Иваном.
Когда Николай писал отчет о командировке, то он чувствовал, себя скорее писателем, чем научным работником,  так как в его отчете было очень много лирических отступлений о науке вообще, в философском, так сказать, смысле, чем о конкретном заводе. Не забыл он написать и о проблеме молодых специалистов, поступивших на завод и конечно о тех безумных идеях, которые родились у него во время этой командировки.
Начальник Николая по достоинству оценил его отчет, сказав, что очень даже полезно посылать таких сотрудников в никуда, так как они оттуда приносят сами не зная что.
– Твои предложения обсудим на научном совете, – сказал он, продолжая читать отчет, – все это, конечно, бред, но, как известно, в нашем материалистическом мире, – он подмигнул Николаю, – только бредовые идеи имеют хоть какой-то практический смысл.
Нетрудно было заметить, что начальник симпатизировал Николаю, видя в нем какой-то парадоксальный научный потенциал.
– Именно из таких сумасшедших романтиков, в конце концов, получаются настоящие ученые, – говорил он директору их института, когда ему вменяли в вину излишнее внимание и протежирование некоторых своих сотрудников.
При всем, каком-то возвышенном состоянии, в котором находился Николай, он почти не чувствовал никакой опоры в жизни, так как ни посоветоваться, ни просто поговорить о том, что с ним случилось в Новополоцке, он ни с кем не мог. И его спасал только мужской здравый смысл самосохранения, который в нем, несмотря ни на что, все-таки присутствовал. То есть он так ловко и, можно сказать, даже хитро вел себя и дома, и на работе, что ни у жены, ни у родителей, ни у сослуживцев не было никаких сомнений в его искренности. И это, признаться, его мучило больше всего. Жене было сложнее всего что-то заметить, так как она была полностью погружена в заботу о ребенке. И даже то чувство страха, которое вызвало по ее мнению преждевременные роды, она, конечно, не могла связать с событиями, которые происходили в то время в Новополоцке, и, главное с тем решением, которое принял Николай. Но для него стало абсолютно ясно, что такие роды были вызваны именно его решением. Он не знал, как это все может быть связано, и, как материалист, понимал, что без, так сказать, материальной основы такие вещи происходить не могут и тут есть над чем подумать и с научной точки зрения, но его пугало в связи с этим совсем другое. Ведь что может произойти, если он расскажет Наташке о том, что с ним случилось в Новополоцке? А ведь рано или поздно это все рассказать придется. Он очень ясно понимал, что этого не может не произойти. Он, конечно, не ожидал от себя, насколько он, оказывается, хитер и изворотлив в такой парадоксальной ситуации. Но насколько долго это все может продолжаться. Он чувствовал приближение катастрофы и понимал, что у него нет сил и возможности ее предотвратить.
«И какое счастье, – думал он, что их обеих зовут Наташа».
Он поймал себя на мысли, что он не сказал «Наташкой» и именно Наташей, что могло означать, что ему все сложнее и сложнее обходиться без нее.
В конце концов, он решил, что единственное, что он может в данной ситуации предпринять, так это добиться очередной командировки в Новополоцк.
«Мне нужно, – рассуждал он, – окончательно убедиться в своих и ее чувствах, а это можно сделать только при нашей встрече».
И Николай на очередном ученом совете, где обсуждался в частности и его отчет о командировке, в дополнение к этому отчету высказал несколько новых идей.  Они родились у него абсолютно спонтанно и только с одной лишь целью, – добиться очередной командировки. Но как выяснилось эти неожиданные идеи, хоть и выглядели почти фантастическими, но оказались очень практичными и привели впоследствии к очень интересным результатам. Он говорил, что производственная база нового завода в Новополоцке позволяет провести ряд экспериментов по выращиванию экологически чистых овощных культур в искусственных условиях. Идея по тем временам была просто фантастическая, так как Николай предлагал выращивать овощи не только без почвы, но и с использованием различных участков спектра солнца во время разных стадий вегетации растений. Он эту идею высказал просто от страха, что его не пошлют в Новополоцк. И он даже привел несколько научных доказательств этой идеи, которые родились в том момент, когда он открыл рот, чтобы убедить руководство в необходимости таких экспериментов. В доказательство правильности места, выбранного им для экспериментов, он приводил наличие на заводе молодых талантливых специалистов, в которых завод крайне заинтересован.
– А вы знаете, как молодые специалисты относятся к своему распределению, – заканчивал Николай свое выступление, – как к явлению временному.
Это выступления Николая на ученом совете довольно быстро возымело свои действия. Начальник Николая включил его идеи в план научных работ отдела, утвердил план  в соответствующих инстанциях и даже добился дополнительного финансирования.
Такая находчивость и даже изворотливость вообще была свойственна Николаю, но он ее применял в исключительных случаях, которые касались только его профессиональной деятельности. Но, что придется ее использовать в отношениях со своей женой, он никак не предполагал. Он делал все, чтобы она оставалась в полном неведении о  его состоянии. Любая другая женщина, которая оказалась бы на ее месте, конечно же, заметила бы перемены в своем муже. А он стал намного внимательней к жене, даже ласковей, что не могло не насторожить любую женщину, но только не Наташку. И не только потому, что она была почти полностью поглощена заботой о сыне, но и по своей уверенности в муже и просто по своей наивности.
Николай писал письма Наташе на адрес завода и думал, что поступает несколько опрометчиво, но ничего поделать с собой не мог. Чувства просто переполняли его, и он порой просто терял над собой контроль. Он мог застыть в задумчивости на несколько секунд и очнуться только после того, как его окликала жена. Но это почему-то не вызывало у нее никаких подозрений. Ну, наверное, потому, что были у него и другие причины для такого поведения.
Такое количество писем из Москвы и сразу после его отъезда не могло не вызвать подозрения, и  это, несмотря на то, что он для конспирации подписывался каждый раз разными фамилиями и даже обратный адрес каждый раз писал новый. Конечно, он понимал, что эти письма могут бросать некоторую тень на репутацию Наташи, но он ничего поделать с собой не мог. Другого способа общения с ней у него тогда не было. Подписываться же своим именем он не мог, так как его на заводе давно знали и были хорошо осведомлены о его семейном положении. Николай регулярно, два раза в неделю ездил на главпочтамт в надежде получить ответ на свои послания, но каждый раз возвращался ни с чем. Это заставляло его просто откровенно страдать, что уже выходило за рамки возможного страдания такого человека, каким был Николай. Так что Николай находился, что называется, на грани провала, так как последнее время чувствовал себя, чуть ли, не резидентом иностранной разведки. И когда он чувствовал, что он находится уже на грани срыва, он начинал громко и искренно возмущаться, но возмущаться совсем по другому поводу. Он возмущался некомпетентностью сотрудников завода в Новополоцке, его руководством и непониманием местных властей важности его идей совсем уже в недалеком будущем.
– Вот у нас всегда так, – мог он, резко бросив вилку на стол, начать свой сокрушительный монолог, – пока гром не грянет, мужик не перекрестится, но ведь уже слепому только не видно, что медлить с решением этого вопроса просто нельзя, что лет через десять этими проблемами займутся другие. Сколько же можно ждать?! – и он, поцеловав жену в затылок, вставал и уходил к себе в комнату.
Жена какое-то время сидела, не двигаясь, пытаясь понять такое возмущение мужа. Ранее он так эмоционально никогда не возмущался. Но ей на ум ничего не приходило и она, пожав плечами, собирала посуду и уносила ее на кухню.
Разлука с Наташей мучила Николая все с большей и большей силой. А ее такое упорное молчание просто сводило его с ума.
Правда, было время, когда он несколько успокоился. Это произошло после того, как жену выписали из больницы, и он впервые взял на руки своего сына. И та боль разлуки, которую он чувствовал уже просто физически, вдруг оставила его. Чувство любви к сыну вспыхнуло в нем как-то неожиданно, в одно мгновение, быть может, так же,  как любовь к Наташе. И он, глядя на сморщенное крохотное личико, вдруг стал различать в нем еле заметные черты своего отца. И он тогда высказал парадоксальную мысль, что люди в старости и в младенчестве очень похожи. Ни своих черт, ни черт жены, в лице сына он не находил.
Эта любовь к сыну на некоторое время смягчила его страдания, связанные с разлукой с Наташей, но вскоре эти муки вернулись сначала с прежней силой, а затем перешли в невыносимые страдания. Он по ночам вздрагивал и просыпался от кошмарных снов, а когда вставал, то чувствовал, как по груди течет пот. И до утра он уже не мог заснуть и лежал, глядя в потолок и думая о Наташе. В конце концов,  с ним случилось что-то похожее на лихорадку. У него поднялась температура, и его постоянно тряс озноб. Врачи определили его состояние, как нервное истощение, и прописали какие-то успокоительные препараты и витамины.
– Главное, в таком состоянии, – сказал врач, – это положительные эмоции, чистый воздух, здоровое сбалансированное питание и временное отсутствие физических нагрузок. Знаете, что по такому поводу сказал один великий физик?
Николай и Наташка посмотрели на врача недоумевающими взглядами.
– Дл полного счастья ученому нужно  три вещи – мирное небо, чистый воздух и… – врач сделал многозначительную паузу, –  аленький цветочек.
После этих слов у Николая на глазах выступили слезы.
Как это ни странно лекарства и витамины сделали свое дело, и через две недели Николай пришел в себя. Но он сильно изменился за время болезни и не столько внешне, хотя и внешне он стал напоминать слегка подспущенный воздушный шар, сколько внутренне, – он стал спокойнее, не возмущался уже по поводу нерадивости руководства и стал гораздо меньше интересоваться своей научной работой.
Первое, что он сделал, когда он вышел на работу, так это поехал на главпочтамт. Но к результатам своей поездки, а они были прежние, отнесся на этот раз гораздо спокойнее. Он тут же вернулся в институт и чуть ли не ворвался в кабинет к своему начальнику и предусмотрительно закрыл за собой дверь. Но, несмотря на это сослуживцы все равно слышали возмущения Николая и робкие оправдания начальника. Такой темперамент, порой граничащий с истерикой, убедил начальника, и во избежание катастрофы, которая не была связана с научными идеями, а начальник это прекрасно понял, он не возражая, а, даже успокаивая Николая, послал его в Новополоцк.

 

8

            Прощаясь с женой, Николай энергично и с улыбкой говорил, что, наконец-то, они поняли всю важность его идей, и он откровенно, в голос, начинал смеяться. Наташка пристально смотрела на мужа. Он говорил о важности его идей и о том, какую неслыханную пользу они принесут нашему народному хозяйству. Но в паузах вдруг замирал и смотрел куда-то в сторону, и на его лице жена замечала блаженную улыбку, которой раньше на его лице она никогда не видела. Николай продолжал говорить о своих научных идеях и собирать свой портфель, не замечая, что жена уже несколько минут стоит, не двигаясь, и пристально наблюдает за ним. Нет, конечно, ей и в голову не могли прийти истинные причины такого поведения мужа. Она просто восхищалась его энергией и талантом, но когда он, закрыв портфель, поднял на нее свой взгляд, она почему-то отвела глаза в сторону. Она заметила во взгляде мужа какое-то внутреннее страдание, причины которого ни понять, ни тем более, объяснить она не могла.
Всю дорогу до Новополоцка Николай с каменным лицом смотрел в окно. Он почти ни с кем не разговаривал. Отвечал только на вопросы, да и то коротко и однозначно. Попутчики с улыбкой переглядывались и больше к странному пассажиру не обращались.
Николай смотрел в окно и никак не мог себя понять, он не мог понять, что с ним происходит.
«Неужели любовь так сильно может изменять людей», – думал он.
Он не узнавал себя, своих поступков, жестов. Даже своего лица. У него появилась гримаса, от которой он никак не мог избавиться, и которая придавала его лицу какое-то страдальческое выражение.
«Она может меня выдать, – подумал он, но тут же спохватился, – почему выдать!? Я что-то делаю не то?»
Он, конечно, слышал о разорванности сознания, но никогда не верил, что это может произойти с ним, так как всегда чувствовал себя на удивление цельным человеком и ни о каких разногласиях между его поступками и мыслями, между желаниями и чувствами, ранее не могло быть и речи. Но сейчас, сидя в купе поезда и смотря то на пробегающий за окном пейзаж, то на попутчиков, то, поднимая взгляд на проводника, он чувствовал, что смотрит и на людей, и на предметы с каким-то каменным выражением лица, которое ничего общего не имеет с тем, что творится у него в душе.  Он представлял бушующий океан и ломающий мачты и рвущий паруса ветер и, одновременно, мертвую тишину на дне. И он чувствовал себя таким океаном, только с точность до наоборот. Внутри у него все клокотало, а на лице была убийственная тишина. И объяснить такую тишину он мог только полным неведением того, что его ждет в Новополоцке. Какие только мысли ни приходили ему в голову. Он даже дошел до того, что ревновал свою Наташу к главному инженеру и директору. Он пытался анализировать ситуацию, в которую он попал, но весь его опыт и научный, и житейский не мог ему ничего ни объяснить, ни подсказать. Ситуация казалась ему абсолютно безысходной. Он не мог ни соединить все воедино, ни разорвать. И, когда он приходил к необходимости принятия какого-то радикального решения, он чувствовал, что начинает терять сознание. Ему казалось, что жизнь подвела его к пропасти, и он боялся даже заглянуть в нее, а не то, что перепрыгнуть. Это было немыслимо, это было вне его физических и нравственных сил. И чем он ближе был к Новополоцку, тем он все ближе и ближе был к этой пропасти, и остановить это приближение не в состояние была никакая сила на этой Земле.
«Да есть ли такая сила вообще? – спрашивал себя Николай, – мое состояние не совместимо с жизнью, – он уже начал смиряться со своим положением, как смиряются со своим положением только безнадежно больные люди.
Сразу же с вокзала он поехал на завод.
Главный инженер, увидев вошедшего в кабинет Николая, резко прервал разговор с подчиненными и несколько секунд молча смотрел на него. Тот, выдержав паузу,  быстро подошел к столу и протянул главному инженеру руку. Рукопожатие произошло через несколько секунд, в течение которых главный инженер посмотрел сначала на протянутую к нему руку, затем на Николая, а затем снова на руку.
– Ну, здравствуй, – наконец произнес он и обратился к товарищам с просьбой прервать совещание на несколько минут.
Когда все вышли из кабинета, главный инженер жестом предложил Николаю сесть, и сам медленно опустился в свое кресло.
– Признаться, не ждал тебя так скоро, хотя и… – инженер вдруг замолчал, – какие-то непредвиденные обстоятельства … или опять новые идеи?
– И то, и другое… и третье, – быстро ответил Николай, и уже, было, открыл рот, чтобы начать высказывать суть его новых идей столь важных для завода, и, главное, для всего народного хозяйства, но неожиданно для себя вдруг произнес, – а что, как себя чувствуют наши молодые специалисты?
Николай произнес этот вопрос, глядя в окно, и только после паузы посмотрел главному инженеру в глаза.
И если бы Николай видел в тот момент свое лицо, он бы понял дальнейшее поведение главного инженера, который вдруг встал, постоял несколько секунд на месте и стал быстро ходить по кабинету из стороны в сторону.
– Что!? – вздрогнув, произнес Николай и стал следить за ним, как следят за раскачивающимся языком колокола, – что-то случилось, да, – повторил он еще громче и энергичнее и поднялся со стула, – но говори же! – уже почти кричал он.
Главный инженер даже вздрогнул от такого вопроса и быстро подошел к Николаю, взял его за плечи и посадил на место.
– Успокойся ты, роди Бога, ничего не случилось… Ничего страшного не случилось, – добавил он после паузы и вернулся на свое место.
– Да, ничего страшного не случилось, – повторил он, – но вот мое задание, – быстро продолжал он, – вы, молодой человек, не выполнили, да.
Он достал сигарету и закурил.
– Да, да, не выполнили, – быстро затянувшись, выпалил он.
– Что? – уже спокойно, почти шепотом повторил свой вопрос Николай.
Образовалась пауза.
– Я так и знал, – вдруг произнес Николай  и посмотрел на главного инженера, но тот отвел взгляд, – она уехала, – как-то утвердительно произнес Николай и опустил голову.
Ему не нужно было уже подтверждения своим словам. То, что она уехала и уехала в неизвестном никому направлении, ему стало абсолютно ясно.
– И письма я писал в никуда, ее уже не было в то время в Новополоцке.
Эти слова он произнес, продолжая смотреть в пол.
Главный инженер пытался понять, что происходит с Николаем, и это было видно по выражению его лица, на котором появилась гримаса недоумения, и он даже в какой-то растерянности развел руками. Он подошел к Николаю, положил руку ему на плечо и уже открыл рот, чтобы сказать хоть какие-нибудь слова утешения, но когда Николай поднял на него свой взгляд, главный инженер замер и долго смотрел Николаю в глаза, которые показались ему какой-то страшной бездной, в которой тонули все мыслимые и немыслимые слова утешения.


9

            Николай, пытаясь понять причину молчания Наташи, еще в Москве перебрал все возможные варианты, но одного, единственно возможного, как он понимал это сейчас, он не предвидел. Приходя в очередной раз на главпочтамт и внимательно наблюдая, как работница почты перебирала конверты и, доходя до последнего, молча смотрела на Николая, и покачивала головой из стороны в сторону, он все еще надеялся и, когда работница клала стопку писем в деревянную ячейку, он еще взглядом и каким-то странным движением тела хотел дать понять, что, может быть, она пропустила его письмо, что, может быть, можно еще раз посмотреть не прошло ли оно мимо ее глаз, но, натыкаясь каждый раз на спокойный взгляд работницы, он извинялся и уходил. У него было такое чувство, какое было, наверное, только у людей ждущих писем с фронта, и он тоже, как во время войны, хоть и ждал ответа, но, одновременно, и боялся, что этот ответ будет для него своеобразной похоронкой. Сейчас, после того, как он узнал, что Наташа  просто сбежала из Новополоцка на следующий день после его отъезда, бросив все, даже не сказав ни слова ни начальству, ни подругам, он переживал еще и то, что она не прочла ни одного его письма, и они лежат сейчас на почтамте и по истечению определенного времени будут высланы по обратным, выдуманным им, адресам. В этих письмах Николай пытался объяснить Наташе свое состояние, свое отношение к ней, к своей жене и сыну. Он пытался все эти чувства как-то объединить и разъединить одновременно, и как-то в письмах у него это получалось, но насколько это было убедительно, он уже сейчас не понимал. Но он совершенно напрасно переживал от того,  что Наташа не получила этих писем. Да, она их не прочла, но если бы ее спросили, что в них было написано, а она прекрасно знала, что Николай будет ей писать и не просто писать, а забрасывать ее своими письмами, то она бы с очень большой вероятностью могла бы процитировать их все, так как про себя сочиняла  точно такие же письма с одной лишь целью – объяснить необъяснимое, высказать то, что словами высказать просто невозможно, что можно только выплакать и выстрадать. Она и уехала так скоропостижно, потому что боялась этих писем, боялась не выдержать и согласиться с его доводами, с которыми согласиться у нее не было ни физических, ни духовных, ни моральных сил.
Николай, конечно же, встретился с ближайшей подругой Наташи в надежде хоть что-то узнать о ней. Но та только разводила руками и твердила одно и то же:
– Уехала так неожиданно, что мы ничего не успели сообразить.
– Куда!? – чуть ли не схватив подругу за плечи, кричал Николай, после чего подруга, освободившись от его объятий, отошла в сторону и долго смотрела куда-то в окно.
Николай совершенно бессмысленным взглядом еще некоторое время блуждал по комнате, а затем быстро вышел, не закрыв за собой дверь. Через некоторое время подруга, словно опомнившись, выбежала вслед за Николаем, и когда догнала его на улице, чтобы сказать какие-то слова утешения или даже попытаться вселить в него надежду, так как вспыхнувшая в ней вдруг зависть, быстро сменилась состраданием. Она окликнула его и, увидев, что он остановился и обернулся, подбежала к нему. Но, увидев его лицо, она не нашла никаких слов утешения, которые, ей казалось, были бы столь уместны в данной ситуации. Они некоторое время молча смотрели друг другу в глаза. Первой не выдержала такого взгляда подруга и, вдруг заплакав, закрыла лицо руками и, отвернувшись, быстро пошла назад,
А через несколько дней, которые Николай провел на заводе и с какой-то новой сумасшедшей энергией сколачивал группу из молодых сотрудников для проведения его экспериментов, которые должны были перевернуть весь научный мир, к нему в гостиницу прибежала подруга Наташи и со счастливым лицом, молча, так как не могла от радости и быстрого бега произнести ни одного слова, протянула Николаю конверт. Это было письмо от Наташи. И то, с какой бешеной энергией и скоростью Николай выхватил это письмо и стал вскрывать его и читать, заставило подругу просто остолбенеть. Она не ожидала такого нетерпения и страсти и уже совершенно без какой-либо зависти в душе медленно вышла из номера. Когда Николай опомнился, она уже была далеко от гостиницы. Он, было, бросился ее догонять, но понял, что это было уже бесполезно, и снова погрузился в чтение письма. Он быстро пробегал глазами строчку за строчкой, как будто это был уже давно знакомый ему текст, который он знал почти наизусть. Но он ждал увидеть в нем что-то новое и очень важное, что было там и раньше, но почему-то он думал, что раньше он этого места не замечал. Но того, что он там искал, он не находил. Письмо было длинное. И когда уже оставалось до конца несколько абзацев, а он постоянно листал страницы письма, чтобы убедиться, что до конца еще далеко и еще есть возможность найти там то, что он ждал, он стал постепенно понимать, что этих слов он там так и не найдет. Он уже почти машинально пробегал строчку за строчкой и, в конце концов, так и не дочитав письмо до конца, опустил руки и сел на кровать.
Письмо, конечно, было без обратного адреса. Николай потом перечитывал его бесконечное число раз в надежде увидеть там то, что он мог пропустить, но все эти попытки были совершенно напрасными, и он это отлично уже понимал. Он читал его и с начала до конца, и с середины, и просто отдельные фрагменты, и, читая, он всегда представлял перед собой Наташу и как бы слышал ее голос и видел перед собой такое простое и бесконечно родное лицо. И он уже в который раз не мог понять, почему он так страдает без нее. Почему ему так тяжело не видеть и не слышать ее. Да, думал он, человек не может жить без воздуха, без воды и пищи, он может погибнуть от холода и от жары, но почему ему так тяжело без другого человека. Он уже был готов на многое. Он был уже готов не видеть Наташу долгое время, не слышать ее голоса, но он должен был знать, где она, как она, он должен был хоть изредка иметь возможность писать ей и получать от нее письма. И от неведения того, где она, как она, что она, у него к горлу подступал ком, и он начинал просто задыхаться. И в такие моменты он хватался за ее письмо и в очередной раз начинал его перечитывать. И только после этого он постепенно успокаивался и приходил в себя.
«Дорогой Николай, – читал он и боялся оторвать взгляда от страницы, так как боялся, что если он это сделает, то все письмо может исчезнуть и у него не останется этого последнего вещественно доказательства, что ОНА это не миф, не его фантазия,  не болезнь или психическое расстройство, а она – это то, что связывает его с жизнью. Это то, чем является небо для Земли, звезды для Вселенной, чем является Солнце для всего живого.
«Дорогой Николай, – еще раз прочитывал он начало письма и не столько для того, чтобы продлить удовольствие от его чтения, а чтобы еще и еще раз услышать из ее уст свое имя и еще раз почувствовать ее близость и любовь. И это простое и даже скромное обращение «дорогой», не «родной», не «любимый», ни даже «единственный», что, наверное, написала бы ему в письме жена, а это скромное «дорогой», вмещало в себя для Николая все возможные эпитеты, с которыми обращаются друг к другу любящие люди. В этом слове, произнесенном Наташей, с только одной ей доступной интонацией,  было все, а главное, была сдержанная мудрость, человечность и даже нежность, а, главное, скромность и целомудрие.
«Дорогой Николай, – прочитал он в третий раз и только после этого позволил себе прочитать его до конца.
«Я все-таки решилась написать тебе письмо. Принять такое решение мне было очень не просто. Я отлично понимаю, что мне будет очень сложно удержаться в этом письме в рамках возможного, не сбиться на излияние чувств и различного рода оправданий своего поведения. Ты, я уверена, и сам все прекрасно понимаешь. Мне жаль, что я не получила твоих писем, а я знаю, что ты мне их писал в Новополоцк, но я боялась, что эти письма могут в каком-то смысле помешать мне принять правильное  и единственное решение. А в нашем с тобой положении это решение действительно единственное. Я сейчас очень далеко от тебя и сделала я это, чтобы у меня не было бы соблазна, да и возможности встретиться с тобой. Может быть, это фантастическое расстояние поможет мне, поможет нам справиться со сложившимися обстоятельствами. Ты прости меня, что так называю наши отношения, но это не от того, что я не ценю их или неправильно понимаю. Нет, я уверена в наших чувствах  и только, понимая их силу, я избегаю более сентиментальных и сильных формулировок.. Тебе мое письмо может показаться слишком сухим и даже умным, но, вспомни, ты успел мне сказать, что ты именно за это качество и полюбил меня, так что ты обречен на мои такие, может быть, не совсем женские слова. Я, конечно же, могла, да и должна была уйти из твоей жизни, что называется, молча, но я все-таки женщина, а значит, существо слабое и поэтому пойми и прости мне эту маленькую слабость. Ведь, согласись, это письмо не сделает наше расставание проще и безболезненней, а, скорее, наоборот, но я не выдержала, за что и прошу у тебя прощения, так как этим письмом только доставляю и тебе, да и себе лишние страдания. Но, видимо, мы должны выпить и эту чашу до дна. Я должна тебе сказать, что я приняла такое решение, – уехать, только потому, что мы могли совершить непоправимый поступок, который привел бы всех нас к трагедии гораздо большей, чем наше расставание. И слабым звеном в такой ситуации оказались бы не мы с тобой, а это и было бы самым страшным, в конце концов, и для нас. Это я сейчас такая спокойная и рассудительная, – видел бы ты меня дней десять назад – я была жестока и решительна, но, видимо, Господь спас меня от гибели, а то, на что я уже была готова, непременно привело бы меня к гибели. Да и тебя, наверное, тоже. Ведь я знаю тебя, твою кристальную честную душу, о которой ты так не любишь рассуждать. Но при всей твоей силе, при всем твоем уме и таланте, а это я говорю не только как любящая женщина, но еще и как специалист, ты был и есть, и будешь до конца дней своих – маленьким беззащитным ребенком и как сказано в одном хорошем романе «во всем хорошем и во всем плохом». Но я знаю, что ты слишком любишь жизнь, чтобы  так же любить и чьи-то фантазии, пускай даже гениальные. И в этом, может быть, твоя сила и твой даже талант. Ты еще многое сможешь сделать в своей жизни хорошего и полезного. Твои фантазии так же будут полезны людям, как и все остальное. Главное, что они у тебя гениальные. Прости меня за столь откровенные комплементы. Это вообще не в моих правилах, но, согласись, наш случай допускает исключения. Как сложится моя жизнь, я сейчас не знаю. Единственное, что сейчас меня волнует, так это то, что наша с тобой встреча может помешать тебе в жизни, и в твоей работе. Я сейчас чуть не написала, что я много бы отдала, чтобы мы  с тобой не встретились тогда на улице вечером, когда ты посмотрел на меня и пошел следом. Почему я тогда быстро свернула, я не знаю. Я как будто что-то предчувствовала. Но я была уверена, что ты пойдешь за мной. Вот видишь, мои предчувствия оправдались. Но я не написала этого, потому что я, несмотря ни на что, благодарю Бога, что Он послал мне тебя. Ведь очень многие люди проходят мимо своего счастья, сворачивая за угол и скрываясь в тумане. Нам Господь все-таки не позволил разминуться в этой земной жизни. Но мы сами виноваты в нашем расставании. И не только ты, женившись так рано, но и я. Я ведь тоже сбежала из Киева не только от родителей. Я бежала прямо из-под венца, принеся немало страданий своему жениху. Так что больше брать грех на душу я не могу. Мой лимит исчерпан. Печально очень, но что же делать, коль так все случилось. В любой ситуации нужно находить в себе силы и оставаться человеком. И это не громкие слова, а простая истина. Может быть, они слишком пафосно звучат, но более скромных слов, для выражения своих мыслей я подобрать не могу. И как это ни покажется странным, после все того, что я написала, я не уверена до конца, что я права в своем выборе, но какая-то сила, которой я всецело покоряюсь, заставляет меня так поступить. Вот ведь какой получается парадокс – поступить по-другому мы не можем, ведь если бы мы соединили свои жизни, то это бы означало, что тех людей, тебя и меня, просто не существовало. Ибо любовь и предательство – вещи несовместные.
Я уверена, что тебя никогда не забуду, и что моя любовь к тебе будет охранять тебя от различных невзгод, а твоя меня. Надеюсь, что это письмо дойдет до тебя, а если нет, то уверена, что ты все то, что я написала, почувствуешь, так как верю в какую-то волшебную связь и не только любящих друг друга людей, но и всего человечества. И мне сейчас захотелось обратиться ко всем людям мира, любящим друг друга – объединяйтесь. Мы вместе можем изменить мир к лучшему. Прости меня, дорогой, за такой возвышенный слог, но я так теперь  думаю и, видимо, уже не смогу думать и чувствовать иначе. И в этом виноват только ты. Спасибо тебе за это. Только встретив тебя, я стала Человеком.
Я не прощаюсь, так как после нашей встречи я начинаю верить в бессмертие души…

 

Часть вторая

 1

            С тех пор прошло тридцать пять лет, в течение которых Наташа и Николай ничего не знали друг о друге.
Конечно, первые годы после разлуки были очень тяжелыми для обоих. Но особенно тяжело переживал разлуку Николай, и даже, собственно, не саму разлуку, с ней он постепенно смирился, – он тяжело переживал невозможность хоть как-то общаться с Наташей. Информационный вакуум, как он называл состояние, в котором он оказался, доводил его, порой, до отчаяния. В такие моменты он мог быть грубым и не только с сослуживцами и подчиненными, которые в скором времени у него появились, но и с женой и сыном. Несколько раз доходило даже до возможности развода, но Наташка, а со временем уже Наталья Николаевна, находила способы для примирения сторон, и жизнь постепенно входила в прежнее русло. Но с течением времени такие эмоциональные вспышки становились все реже и реже и, в конце концов,  личная жизнь  у Николая Сергеевича Снигирева стала ровной и даже монотонной. Правда этому помогала еще и работа, которой в отсутствии Наташи, он отдавался с какой-то даже страстью. Но эта страсть была вполне объяснима. Николай подсознательно, конечно, делал все, чтобы его научные успехи могли стать известны Наташе, и таким образом хоть как-то сблизить их. Ему приходили в голову фантастические мысли. Он думал, что если она узнает о его успехах то, может быть, при современных достижениях науки может возникнуть и обратная связь, и он хоть что-то узнает о ней. Ведь она тоже биолог и  наверняка была в курсе последних достижений в этой области. Но, конечно, он понимал всю некоторую фантастичность таких мыслей, но эти фантазии помогали ему переносить разлуку с Наташей, помогали ему жить.
Помог ему немного успокоиться и переезд в Новосибирский Академгородок. Этим переездом он как бы убивал сразу двух зайцев. Во-первых, он ехал так далеко в надежде где-то там повстречаться с Наташей, ведь она тоже уехала, куда-то очень далеко, а во-вторых, новая интересная и масштабная работа да еще на таком большом расстоянии от Москвы должна была помочь ему осмыслить то, что с ним произошло и помочь ему успокоиться.
Такое назначение ему устроил его непосредственный начальник, который был не только настоящим ученым, но и талантливым руководителем, а, значит, и тонким психологом и видел, что происходит с его молодым научным сотрудником, которому, как вы, надеюсь, помните, он симпатизировал. И после того, как Николай успешно защитил кандидатскую диссертацию, неожиданно предложил ему возглавить научный отдел в новом НИИ Новосибирского отделения Академии наук. Николай без колебаний согласился.
Первые несколько лет жизни в Сибири прошли для Николая очень плодотворно. Он через пять лет работы защитил докторскую диссертацию и стал одним из ведущих специалистов института.  
Но вот в середине восьмидесятых годов в его работе стали возникать неожиданные для него трудности. И связаны они были с его какой-то излишней с точки зрения руководства принципиальностью. В партию Николай вступил еще в Москве, будучи младшим научным сотрудником и секретарем комсомольской организации института. И, надо сказать, что общественной работой он занимался с не меньшим энтузиазмом, чем наукой. Он с юности был уверен в правильности марксистко-ленинской философии и конечной победе коммунизма на нашей планете.  Он в это абсолютно сознательно верил. Другое дело, что он, как человек с научным складом ума, понимал, что сроки наступления коммунизма, как у нас, так и во всем мире, могут отодвигаться до бесконечности, но это не могло иметь принципиального значения. И никакие  экономические достижения запада тут в расчет не шли. Так как это не опровергало, по его мнению, главного принципа развития общества. Но вы, надеюсь, помните, что Николай был человеком, что называется, не литературным, и поэтому ему было сложно вникать в психологические тонкости различных философских теорий, а с его научной точки зрения, все было предельно ясно. Как вода при определенном давлении не может не закипеть при температуре в сто градусов по Цельсию, так и терпение народа не может не закончиться при постоянно возрастающей эксплуатации народа. Ему казалось, что это умозаключение опровергнуть просто невозможно.
Он иногда доводил себя, чуть ли, не до дрожи во время философских споров с некоторыми сослуживцами, которые в конце восьмидесятых годов уже не стеснялись заявлять ему, что он вступил  ни в какую не в партию, а в …, и они использовали грубые и неупотребляемые в воспитанном обществе слова. Николая такие заявления выводили из себя, и он просто не знал, как на это реагировать. Он начинал кричать и чуть ли не лезть в драку. Но никаких действий  со стороны Николая такие заявления, конечно, не имели, и он не понимал, почему он никак официально на них не реагирует. Ведь он мог, как секретарь комсомольской организации института дать таким заявлениям определенный официальный ход. Но что интересно, такие заявления его не только возмущали и оскорбляли, но и, одновременно, заставляли задуматься – откуда такие мысли могли прийти совсем еще молодым сотрудникам и что это – просто бред и желание слыть людьми с экстравагантным мышлением или серьезные политические заблуждения. Это все было для Николая и ново и неожиданно. Он уже тогда начинал понимать, что с его мировоззрением начали происходить какие-то мутации. Он всегда  при решении таких сложных вопросов применял научные термины.
И вот через несколько лет, когда уже не только экономическая, но и политическая обстановка в нашей стране сильно изменилась, он серьезно задумался, – кто же в тех спорах был прав. Нет, конечно, высказываемые точки зрения с обеих сторон были крайними, и аргументы приводились запредельные, которые даже в научных спорах всегда выносятся за скобки, но где же все-таки истина, которая, как утверждают философы, всегда находится где-то посередине. На эти вопросы Николай к тому времени еще не научился отвечать, потому что каждый раз, когда ему казалось, что ответ наконец-то найден, находились новые непредвиденные аргументы, которые в очередной раз ставили его в тупик. И он опять и опять вспоминал эти грубые аргументы его сослуживцев. Нет, конечно, они не могли изменить его жизненных принципов, слишком уж они были фундаментальны, но они заставляли его почему-то обращать внимание на некоторые серьезные недостатки нашей жизни, которые раньше ему казались  мелкими и не принципиальными. И будучи начальником большого научного отдела и самым молодым доктором наук  института, он стал вдруг жестко пресекать любые нарушения трудовой и финансовой дисциплины, на которые он раньше почти не обращал внимания. И это привело к очень серьезным последствиям и резким изменениям в его жизни.

 

2

            Случилось так, что один из сотрудников отдела, которым руководил Николай, был уличен в нарушении трудовой дисциплины, что привело к срыву ответственного эксперимента. Николай вызвал к себе этого сотрудника и, после разговора с ним, вдруг подписал приказ о его увольнении. Что произошло между ними, почему Николай Сергеевич принял такое радикальное решение, понять никто не мог. Подобное случалось и раньше, но таких жестких мер в институте никто никогда не применял. Все только пожимали плечами или разводили руками. Сам Николай Сергеевич никаких комментариев по поводу своего решения не давал. Казалось бы, рядовое событие для такого большого научного отдела, но за уволенного сотрудника вдруг вступилось высокое начальство. Николая Сергеевича вызвал к себе директор института и сначала попросил объяснить причину такого его радикального решения. Директор внимательно выслушал Николая и после коротких каких-то странных лирических отступлений сначала просто посоветовал этого нерадивого сотрудника восстановить. Но Николай был непреклонен и решительно заявил директору, что своего решения не отменит. А дело было в том, что этот уволенный сотрудник имел какое-то отношение к первому отделу, и, как вы,  наверное, догадались, во время разговора с Николаем Сергеевичем намекнул ему об этом, когда тот пока только делал ему выговор за халатное отношение к работе. И вот Николай, услышав, что его нерадивый сотрудник может получить поддержку первого отдела, вспылил и принял такое радикальное решение. Через неделю Николая вызвали в партком и там его опять уговаривали отменить свое решение. Сначала его просто уговаривали отменить приказ, но, в конце концов, уже просто требовали.  Но Николай Сергеевич стоял на своем, и это абсолютно точно соответствовало его политическим, да и экономическим убеждениям. Но Николай, если уж быть до конца откровенным, чувствовал уже, что в его поведении есть элемент обыкновенного упрямства, какой-то юношеский максимализм, от которого он никак не мог избавиться.
Постепенно страсти, возникшие вокруг его  радикального решения, поутихли и все вроде бы пошло своим чередом, но через два месяца после летних полигонных испытаний к нему в отдел была направлена комиссия с проверкой. И тут, что называется, началось. Выяснилось, что руководитель отдела серьезно нарушал финансовую дисциплину, перебрасывая деньги с одной статьи расходов на другие. Что, в общем, делалось всегда и всеми и даже с разрешения зам директора института по финансовой части. Но сейчас почему-то  такие действия были поставлены в вину начальнику отдела. Больше того, были найдены не использованные и не списанные реактивы и некоторое научное оборудование и даже не списанная и отправленная кому-то на дачу старая офисная мебель и так далее, и так далее. В списке недочетов, выявленных комиссией, было с десяток серьезных нарушений финансовой дисциплины. Николай Сергеевич Снигирев был отстранен от руководства отделом, и на него даже было заведено уголовное дело. Началось серьезное расследование. Ему грозило десять лет тюрьмы с полной конфискацией имущества за халатное отношение к работе. У него даже взяли подписку о не выезде.
Но Николай, что называется, не унывал. И это было удивительно для всех. Но никто не знал, что его такие пограничные ситуации в жизни только вдохновляли. Он считал себя абсолютно правым и не виновным и поэтому серьезно готовился дать бой своим врагам. А именно врагами считал он своих обвинителей и не только своими, а врагами государства. От защитника он отказался, так как понимал, что кроме него самого никто его защитить не сможет. Жену и сына он отправил к родителям, чтобы они не были свидетелями того позора, который ему готовили его противники. Но на удивление всем, его дело кончилось практически ничем. Суд ограничился обращением к руководству института объявить подсудимому выговор за халатное отношение к работе, и все. Большинство людей, присутствующих в зале суда,  были, конечно, разочарованы, так как у нас, к сожалению, любят, когда ответственных работников подвергают строгому наказанию. Расходился народ после вынесения приговора молча и очень медленно, как обычно расходятся после просмотра неудачного спектакля. Николай дома долго анализировал результаты судебного процесса. Он никак не мог понять, что это, собственно, было. Сначала он объяснял такое снисходительное решение суда своим ораторским искусством, ведь он выступал в роли адвоката. Но быстро понял, что все его доводы, которые он приводил в собственную защиту, основывались не на  неопровержимых фактах, которые доказывали его невиновность,  а всего-лишь на эмоциях. И, уж если быть до конца честным, то нужно признать, что все его доказательства собственной невиновности можно было свести к простому и, к сожалению, понятному каждому советскому человеку выражению – мол, все так делают и иначе в нашей стране просто невозможно серьезно заниматься наукой, и все эти, так называемые нарушения, были направлены на пользу науки и, в конце концов, на пользу государству. В конце своей речи Николай Сергеевич произнес слова, которые даже у судьи вызвали улыбку, и он должен был отвернуться и слегка прикрыть лицо ладонью. А такую реакцию судьи вызвали слова Николая о скорейшем построении коммунизма в нашей стране.
«Ведь дорогие товарищи, – обращался он уже не к высокому суду, а к аудитории, – ведь иначе у нас ничего не получится. Ведь если мы будем следить друг за другом и замечать соломинку в глазу коллег, а в своем не видеть и бревна, результаты нашего труда будут ничтожны и достойно конкурировать с буржуазным миром мы не сможем. Да! И коммунизма нам не видать как собственных ушей».
Но уже к концу своей речи он стал понимать, что вряд ли  его слова  произвели на суд то действие, на которое он рассчитывал.
«Все это детский лепет какой-то», – уже думал он про себя.
Он уже слышал смех в зале и видел улыбку судьи.
Он ходил по комнате и никак не мог понять, что же произошло на суде на самом деле, и почему его так легко отпустили.
«Ведь мне грозил начальник первого отдела десятью годами, – вспоминал он, – и нарушений, пускай формальных, вполне хватало для такого срока».
Но в конце своих долгих и мучительных рассуждений Николай благодаря, видимо, своему незаурядному аналитическому уму пришел к правильному выводу.
«Меня просто попугали и отпустили, – вздохнул он, – показали, так сказать, кто в доме хозяин».
После того, как он пришел к такому выводу, он долго молча сидел в кресле и не двигался. Он вспоминал свои споры с сослуживцами, с женой и даже с младшим братом, который был всего на пять лет младше, но совершенно по-другому уже воспринимал нашу действительность. И хотя он по-прежнему был верен своим убеждениям, но он стал вдруг понимать, что и для другого мнения у нас в стране, оказывается, есть почва. Он понял, что в его стране, которую он очень любил и, как ему казалось, прекрасно понимал, существует еще одна, какая-то неведомая сила, которая параллельно с основной, официальной, тоже управляет его жизнью.
«Это можно сравнить, – рассуждал он, – с сознанием и подсознанием, которые управляют жизнью человека. Но как же мне теперь быть, – думал он, – как дальше жить – подчиняться этой вдруг проявившейся силе или… Или что»?! – произнес он уже вслух и надолго задумался.
Он понимал, что вести себя будто ничего не произошло, он уже не сможет. А это значит, что если произойдет что-то подобное, то он уже не сможет выполнять волю этой новой подсознательной, как он ее определил, силы.
«Конечно, я не смогу этого сделать, – продолжал рассуждать он, – а значит снова конфликт, который на этот раз уже не сможет кончиться ничем».
Он кожей чувствовал, что во второй раз его так просто не отпустят. Но он все еще не мог понять до конца, что же это все значит. Он ходил по комнате из угла в угол, бил себя ладонью по лбу, словно хотел выбить из своей головы правильное готовое решение.
«Ох, как мне сейчас не хватает Наташи», – вдруг подумал он и остановился посередине комнаты.
И вдруг ему стало как-то легко и спокойно на душе. Все противоречия в одно мгновение исчезли, словно туман, который исчезает с первыми лучами солнца.
«Да, – подумал он, – как это все мелко и незначительно по сравнению с огромной жизнью. Только она одна знает ответы на все вопросы, поэтому надо просто честно жить и не пытаться знать больше, чем знает жизнь. Это просто невозможно. А ведь уже прошло больше десяти лет, как мы расстались с Наташей, а кажется, что это было только вчера. Где она сейчас? Как? Что?»
Такие мысли и воспоминания, как ни странно, помогли ему обрести прежнюю бодрость и работоспособность. Он, как ни в чем не бывало, приступил к работе, только теперь он стал в тысячу раз бдительнее и требовательнее. Он уже не имел права допустить даже малейшего промаха в своей работе. Он должен был доказать и не только начальству, но и всему миру, что в любых условиях, в которых может оказаться советская власть, а он допускал, что власть может совершать ошибки и что борьба будет идти не только на местах, но и в недрах самой власти, все равно возможно и нужно продолжать строить наше светлое будущее. Альтернативы советской власти он просто не видел, но усовершенствование ее и реформирование он уже допускал.

 

3

            Но все кардинально изменилось в девяносто первом году.
Правда, волны перемен до Сибири докатились не сразу, видно часть их разбилась об Уральский хребет.
Николай был уже морально готов к таким переменам и, не дожидаясь, когда эти перемены коснутся его лично, он уволился с работы и вернулся в Москву.
Ему было очень тяжело переживать происходящее, гораздо тяжелее, чем даже его родителям с тридцатилетним партийным стажем. Ведь ему в то время было всего сорок лет и у него, как было принято думать в нашей стране, вся жизнь еще была впереди. Он еще находился по своей политической наивности в том романтическом возрасте, когда человек еще считает себя бессмертным. Он, так любивший эпоху Октябрьской революции, эпоху народного энтузиазма и героизма, воспринимал по инерции и все происходящее, как какое-то революционное обновление общества. Ему казалось, что настало время, когда эта неведомая сила, которая чуть было не раздавила его, наконец-то, исчезнет. И он, в каком-то даже восторге участвовал в демонтаже памятника Дзержинскому, которого он уже считал, чуть ли, не праотцом этой неведомой силы. Что происходило с ним в тот момент, он объяснить не мог. Опьяненный каким-то романтическим энтузиазмом и, благодаря своему слишком уж откровенному характеру, он с молотом в руках влез на постамент памятника и крушил  его остатки. Ему казалось, что он расчищает дорогу людям к новой откровенной жизни.
– Перекуем мечи революции на орала, – кричал он в полный голос, неистово орудуя молотом.
«Жаль, что меня сейчас не видит начальник нашего первого отдела, – думал он про себя, подмигивая крановщику, который поднял бронзовую фигуру Дзержинского, и она качалась над площадью обмотанная тросом вокруг шеи.
Николай Сергеевич не ожидал таких серьезных перемен ни в государстве, ни в своем сознании. Начиналась какая то новая жизнь, и он почему-то радовался этому, хотя она в корне ломала его представление о будущем его страны.
«Странно, – думал он, – все вокруг летит к черту, а я спокойно и даже с какой-то надеждой смотрю в будущее. Но какое будущее? – спрашивал он себя, – когда вся моя наука никому не нужна, все на что я потратил пятнадцать лет жизни, летит к черту, а я радуюсь как ребенок, – он улыбнулся, – не сошел ли я с ума?»
Но такое его состояние можно было объяснить только одним обстоятельством. Он подсознательно, конечно, чувствовал, что его судьба и судьба Наташи, благодаря этим фантастическим переменам, сближаются, что без них их встреча, о которой он все это время не переставал мечтать, была бы просто невозможной. В рамках и ограничениях прежней жизни их пути, как скрещивающиеся прямые, никогда бы не пересеклись, а теперь это не только возможно, но и абсолютно реально. Он почувствовал какую то немыслимую ранее свободу и самостоятельность. И это притом, что он лишился всего – должности, положения, квартиры. Но он начинал понимать, что оказывается для него свобода стоит всего этого, потому что прежняя жизнь абсолютно исключала его встречу с Наташей, и он это сейчас очень остро почувствовал.
После встречи с ней пятнадцать лет назад, а затем после такого неожиданного и трагического для них расставания, он постоянно думал о смысле жизни. Раньше об этом думать было как-то смешно и наивно.
«Жизнь есть жизнь, – думал он раньше, – какой тут еще может быть смысл».
Но после встречи с Наташей ему открылся какой-то иной мир, который был шире и глубже прежнего. Мир стал по-настоящему бесконечен и серьезен. Он стал для Николая осмысленным, познаваемым, а, главное, чувственным. Он его ощутил всеми своими клетками. Он соприкасался с ним и чувствовал его влияние на себе. И все это как-то было связано с Наташей, а точнее, только одно ее существование делало этот новый для Николая мир осязаемым и ощутимым. Он пытался объяснить это свое состояние словами, но у него ничего не получалось. Но он нашел новый способ общения с эти миром, – он стал это делать с помощью своих научных идей, которые после разлуки с Наташей, стали сыпаться из него, как из рога изобилия, и он, порой, даже терялся, так как не знал за какую идею ему браться. И вот это новое время, которое приблизило его к Наташе, еще больше раскрыло ему возможности этого мира.
«В нем, – думал он, – в этом мире любви возможно абсолютно все. Все, о чем только может подумать человек, нужно только время… а теперь и деньги», – добавил он после паузы.
А что касается их с Наташей встречи, так он чувствовал, что она приближается и все быстрее и быстрее, и, когда все препятствия будут устранены, она обязательно произойдет.
Николай постоянно чувствовал какую-то связь с Наташей. То он слышал ее голос, то он замечал ее в толпе, но она точно так же, как и тогда в Новополоцке, сворачивала за угол дома и исчезала, то он видел ее во сне, стоящую на перроне и помахивающей ему рукой. И всегда, когда ему приходилось принимать какое-то ответственное решение, как руководителю или просто, как человеку, он всегда чувствовал ее участие в принятие такого решения. Он вспоминал ее, и одним своим взглядом она помогала ему не совершить ошибку.
«Не была же она мудрецом или провидцем, – думал он, – но почему же она помогает мне бороться с тем чертом, который сидит во мне и провоцирует на разные пакости».
У него было такое ощущение, что Наташа соприкоснулась с его совестью и увидела в нем того человека, того чистого человека, которым каждый из нас рождается, чтобы затем обрасти пороками и превратиться в обыкновенного смертного. Он понял, что она увидела и полюбила в нем ребенка и помогла ему оставаться ребенком, и он, будучи верен этой любви, не мог уже больше никем быть кроме как ребенком.
И вот с этой новой надеждой на встречу с Наташей Николай  вступил в новую жизнь.


4

            Все эти годы, до серьезных перемен в жизни нашего общества, Наташа прожила на удивление спокойно и как-то ровно. Ее жизнь, словно река, которая зарождается где-то в горах или в недрах ледника и бурным потоком, ломая свое русло и кидаясь вниз головой со скалы, вдруг вырывается из каменных объятий и обретает в бескрайней долине покой и свободу,  тоже, после бурных перипетий молодости, вдруг стала тихой и ровной. Она поняла, что встреча с Николаем была самой высокой точкой в той великой кривой, по которой развивается судьба человека, и дальше может быть только ровное и спокойное существование.
Уехав из Новополоцка практически в никуда, то есть в первый попавшийся ей на пути город, она стала просто жить и работать в нем. Если бы вы спросили у нее в тот момент ее адрес, то вряд ли бы получили быстрый и точный ответ. Да, тогда она производила на людей странное впечатление человека не от мира сего. Но несмотря на такую внешнюю странность, она все делала сознательно, и во всех ее поступках было достаточно логики. Она понимала, что если она будет выбирать новое место жительства и работы и будет руководствоваться определенной логикой, которую может понять и Николай со своим мощным аналитическим умом, то он ее легко вычислит. Поэтому единственным способом, которым она смогла бы сжечь за собой все мосты, это было поступить так, что разрушило бы эту логику, что разорвало бы цепь разумно выстроенных поступков, по которым, восстанавливая их одно за другим, Николай мог бы найти ее. А исчезнуть, и так, чтобы он никаким способом не смог бы ее разыскать, тогда было ее единственной целью. Она уезжала в каком-то непонятном ей страхе, что у нее в последний момент не хватит сил, и она вернется назад, и поэтому она делала все очень быстро, что называется, не оглядываясь и ни о чем другом не думая. Она понимала, что любые рассуждения в тот трагический момент могли бы привести ее и к вполне обоснованному решению – остаться. И поэтому она подчинилась тому первому спонтанному чувству, которое подсказало ей сердце. Она отключила свой ум, логику и здравый смысл, который ей мог только навредить. Она с закрытыми глазами окунулась в свое будущее и, как Орфей, боялась только одного – оглянуться назад. Единственно, с кем она поддерживала связь из своей прежней жизни, так это с родителями и подругой из Новополоцка. Но ни родители, ни подруга не знали ее адреса. Наташа писала подруге и посылала ей письма к родителям, и уже она отсылала их в Киев. Иногда, путешествуя по стране, она просила подругу присылать ей письма от родителей до востребования в какой-нибудь большой город. Такая конспирация достигла желаемого результата. Николай, как бы он ни пытался, логически рассуждая, вычислить местоположение Наташи, так и не смог этого сделать. Наташа оказалась на удивление цельным и последовательным человеком
. Она знала некоторые качества своих подруг, когда на словах они говорили одно, но при этом делали все возможное, чтобы это сказанное не произошло. И всегда обстоятельства жизни у них складывались в пользу поступков, а не слов. Но она чувствовала, что в глубине души каждый человек знает, когда он себя обманывает. Так вот, зная эту человеческую слабость, Наташа сделала все, чтобы ей не подчиниться. И она даже свою профессию, которую она очень любила, принесла в жертву обстоятельствам. Она исключила ее из своей судьбы, так как понимала, что ее профессиональная деятельность может помочь Николаю найти ее. Ведь не так много мест на земле, где мог понадобиться специалист по биотехнологии.
И она, вспомнив свое юношеское увлечение живописью и то, что она окончила художественную школу, стала учить детей в детских садах рисованию и лепке. И надо сказать, что эта работа очень помогла ей обрести себя, собрать себя, как она потом говорила, и стать опять полноценным человеком. После встречи с Николаем она чувствовала себя не просто человеком, а сверхчеловеком. Она как бы летала над всеми, и все земные дела и заботы ей казались такими мелкими и даже бессмысленными. Но, начав заниматься с детьми, она собрала себя как гражданина, ей эта работа помогла вернуться в общество полезным его членом. А она после своего исчезновения из Новополоцка, чувствовала какую-то оторванность от жизни. Ей жизнь казалась уже прожитой и даже ненужной. Она как бы выпала из жизни как второстепенный персонаж в романе, которого автор рано или поздно может безжалостно выкинуть из романа и вздохнуть с облегчением. Наташа очень любила классическую русскую литературу и можно без преувеличения сказать, в то время спасалась ей. И Татьяна Ларина, и Маша Миронова, и Анна Каренина были для нее не просто литературными героинями, они были чем-то больше. Они были для нее прошлым, настоящим и будущим русской души. Это были не просто судьбы и характеры, – это были своеобразные и незыблемые нравственные законы жизни. Такие же незыблемые, как законы биологии и физики.
Одно время Наташе стало казаться, что самое страшное уже было в прошлом, что она сумела справиться со своим внутренним «Я», победить его, и дальше ее жизнь будет спокойной, и больше судьба не будет подвергать ее таким серьезным испытаниям. Но жизнь оказалась более сложной штукой, и те события, которые произошли с ней уже в новой жизни, оказались не менее сложными и трагическими.
Через семь лет после расставания с Николаем Наташа вышла замуж за своего ровесника – отца-одиночку, чей сын обучался у нее в изостудии. В течение шести лет Наташа жила с мужем в полном согласии, и по взгляду со стороны у них была прекрасная советская семья, в которой царили мир и согласие. У них родилась дочь, и в молодой семье, таким образом, было уже двое замечательных детей. Наташа в это время была очень открытым и даже жизнерадостным человеком. Уже миновал девяносто первый год, и у нее была своя частная школа, куда молодые мамы приводили своих чад обучаться рисованию и, главное, традиционной лепке. В это время стало модным лепить традиционную глиняную народную игрушку. И вот одна из таких молодых мам, которой было 19 лет, очень подружилась с Наташей, с Натальей Александровной, как в то время ее стали называть молодые мамы. Эта девушка, а по-другому и нельзя было назвать эту белокурую стройную маму с лучистыми голубыми глазами и заразительным откровенным смехом. А надо сказать, что при всей своей внешней строгости Наталья Александровна обладала еще и чувством юмора. И что самое главное при этом она не была смешливой. Больше того, когда ей удавалось сказать что-нибудь остроумное, она никогда не смеялась сама, что только усиливала смех окружающих. И молодая мама очень ценила это качество Натальи Александровны, и без ее шуток просто уже не представляла своей жизни, потому что от природы была очень смешливой. Дружба двух женщин, одна из которых  годилась другой чуть ли не в матери, выглядела несколько странно, и все не без недоумения не могли смотреть на нее, но сами подруги не видели в своих отношениях никакой странности, и, в конце концов, уже чувствовали какую-то психологическую потребность в своих отношениях. И конечно, Наташа ввела молодую подругу в свой дом. Иначе и быть не могло, так как об их отношениях в городе уже начали поговаривать невесть что. Подруга Наташи пришлась, что называется, ко двору. Мужу Наташи она тоже понравилась, и она стала другом дома. Она проводила в их доме достаточно много времени, оставляла своего сына, когда нужно было куда-то отлучиться, ее уже брали в различные воскресные поездки, одним словом, она стала для Наташи и ее мужа третьим ребенком. Она поверяла Наташе все свои сердечные тайны, спрашивала совета, занимала деньги и даже иногда оставалась ночевать, когда ее муж приезжал на свидание с сыном. Они, как вы уже догадались, были в разводе.
Но такая ситуация долго продолжаться, конечно,  не могла.
Это понимали все, кроме Наташи. И ей уже многие говорили, что приводить в свой дом молодую красивую свободную женщину это, по меньшей мере, опрометчиво, но Наташа на такие слова только улыбалась и говорила, что люди склонны преувеличивать опасности, но наедине с собой думала, что, может быть, люди и правы, но тогда это будет своеобразное возмездие, а, может быть, и заслуженной карой. Слова же предосторожности люди высказывали Наташе не только потому, что жалели ее и возмущались ее беспечностью, но еще и потому, что, зная положение ее мужа, считали вопиющей несправедливостью, если все нажитое ей и мужем достанется вдруг этой вертихвостке. А положение Наташи и ее мужа было более чем зажиточным. Ее муж был офицером, но после 91 года довольно быстро и легко демобилизовался, и занялся фермерством. Благо, что они жили в Краснодарском крае. Конечно, ее муж принял такое решение не без помощи Наташи, которая как вы помните, была по образованию биолог и специализировалась в биотехнологии. Она стала в их общем деле агрономом, и их хозяйство довольно быстро стало успешно развиваться. И уже через семь лет, когда в их семью вошла молодая подруга Наташи, они имели большой собственный дом, две машины, сельскохозяйственную технику и приличный счет в банке. Они занимались выращиванием пшеницы твердых сортов и без всяких посредников, напрямую, продавали ее зарубежным компаниям в новом порту в Ейске. Урожаи на их землях, которые они арендовали у местных крестьян, были гораздо выше тех, которые были в среднем по стране. Это все было благодаря знаниям и умению Наташи. Так что вы сами понимаете, что люди, предупреждающие Наташу, думали и о том, что она может потерять не только мужа, но и состояние.
И вот народ, что называется, накаркал, – а именно так подумала Наташа, когда в обычный осенний вечер, когда урожай уже был собран и выгодно продан, она увидела в окно мужа, который подъехал к дому и, выйдя из машины, поднял на нее свой  взгляд. Такого виноватого взгляда она не видела у него никогда. Она мгновенно все поняла, и отсутствие уже вторую неделю подруги, его поздние возвращения и молчаливость последних дней, получили наконец-то доказательство. Все, видимо, понял и муж, потому что он медленно вошел в дом, поднялся к Наташе на второй этаж и, подойдя к ней, опустился на колени. Она вздрогнула от неожиданности и отошла в сторону.
Из последующего между ними разговора она узнала, что ее подруга ждет ребенка, и он как честный человек не может остаться к этому безучастным, а, попросту говоря, не знает, что ему делать. Со слезами на глазах он просил прощения у Наташи, как просят прощение только дети, которые съели без спроса конфету или остатки торта. Наташе эта сцена показалась театральной и даже смешной, и она такая всегда строгая и серьезная вдруг рассмеялась и вышла из комнаты. Муж так и остался стоять на коленях и с опущенной головой.
Расстались они мирно. Муж оставил жене дом, машину и приличный счет в банке и ушел практически в никуда, так как у его молодой невесты ничего не было. Она жила с родителями.
Наташа все это восприняла, как заслуженное и неотвратимое наказание за свои грехи, за те муки, которые она доставила своему первому жениху, от которого сбежала в Новополоцк и за те страдания, которые она доставила Николаю и даже посчитала, что она легко отделалась, и Господь мог наказать ее еще и посильнее. По отношению к своей молодой сопернице она была более чем снисходительна. Ей было ее просто жалко, так как она знала, что такие поступки жизнь не прощает, и ей предстоят еще страшные минуты раскаяния и покаяния. Ей, конечно, она ничего не сказала, так как знала и то, что сейчас любые слова в ее адрес будут восприняты как зависть и злоба со стороны несчастной соперницы.
Наташа бросила заниматься сельским хозяйством, хотя муж оставил за ней и земли, и технику, и обещал во всем помогать. Но она не смогла больше заниматься общим их делом. Ведь тогда волей или неволей ей пришлось бы общаться и с ним, а значит и с ней. А она понимала, что это будет тяжело не столько ей, сколько им – молодоженам.
После такого очередного эмоционального всплеска жизнь Наташи опять пошла на удивление спокойно и ровно. У нее было такое ощущение, что судьба еще один последний раз испытала ее на прочность и отпустила, что называется, на вольные хлеба. Она опять вернулась к преподаванию рисунка и лепке и серьезно занялась керамикой. Ездила даже в Москву и три месяца училась у мастера гончарному искусству, и открыла для себя еще один удивительный мир. И все что с ней произошло, она определяла, как, может быть, и трагический, но все-таки путь, ее путь, который привел ее к новым открытиям и даже к небольшим победам.

 

5

            Жизнью своего бывшего мужа и его новой жены, она почти не интересовалась, но соседи и друзья нет-нет, да сообщали очередные новости из их семейной жизни. Они отстроили новый дом, взяли в аренду еще земли и активно и успешно развивали свое дело, а главное, у них родился сын и по последним данным, они ждали  еще пополнения в своей семье.
Странное чувство было у Наташи по отношению к своей разлучнице, как ее все называли на хуторе. Она не испытывала к ней никакой злобы, и даже те слова, которые она якобы произнесла, когда соседи пытались ее, что называется, усовестить, а именно: «Что я дура, что ли, отказываться от своего счастья», – вызвали у Наташи только жалость по отношению к ней. Муж периодически навешал Наташу, но каждый раз их общение кончалось одинаково – он просил прощения и, когда Наташа в ответ только молчала, махал рукой и быстро уходил, боясь видимо, что Наташа может увидеть на его глазах наворачивающиеся слезы.
Но вот по прошествии шести примерно лет, в доме Наташи раздался звонок. Наташа сначала даже не узнала голоса своей бывшей молодой подруги и долго не могла понять, кто это ей звонит и что, собственно, хочет. Сначала она очень бодро что-то рассказывала, срываясь постоянно на какой-то болезненный смех, но вдруг, после паузы, Наташа услышала плачь, а затем, сквозь слезы  слова прощения. Наташа молча  выслушивала эти неожиданные слова и думала почему-то о себе, о том, что она тоже могла оказаться точно в таком же положении. Наташа, как могла,  успокоила свою подругу, но по имени назвать ее так и не смогла. После этого она еще два раза звонила Наташе и уже бодрым здоровым голосом рассказывала о своей жизни, правда, периодически срываясь на смех, и в конце разговора каждый раз  благодарила Наташу и говорила, что она ангел, что любая другая на ее месте прокляла бы ее и все ее потомство. Наташа совершенно искренне говорила ей, что зла на нее не держит и, больше того,  в чем-то даже благодарна ей, так как жизнь, в конце концов, все поставила на свои места, что, наверное, всё так и должно было быть. Но подруга, видимо, Наташе до конца не верила, так как по сведениям все тех же соседей, ударилась, как они выразились,  в религию. Ее стали часто видеть в церкви на службе и даже на исповеди.
«Сильно изменилась, – добавляли соседи, – и выглядит как-то чудно, как монашка».
Но вскоре она родила третьего ребенка и перестала звонить Наташе, а соседи рассказали, что молодые свернули свое дело и уехали в какой-то другой город, а может быть, даже за границу.
Несколько лет Наташа о них ничего не слышала. Но вот как-то ранним утром ей позвонила одна их общая знакомая и сообщила страшную новость. Наташа сначала даже ничего не могла понять.
«Какая Светка? – переспрашивала она в трубку, – и что значит померла».
Но тут Наташа как бы проснулась, она все отчетливо поняла – умерла Светлана, ее бывшая подруга и жена ее мужа.
Подробности смерти Светланы, которые ей сообщили уже на следующий день, были просто обескураживающими. Она приехала с мужем и детьми в родную станицу, чтобы отпраздновать день рождения сына. Ему исполнялось десять лет. И вот в ночь, после дня рождения и произошла эта ужасная трагедия. Никаких объективных причин, собственно, для смерти не было. Причину же смерти, которую установило вскрытие (отравление неизвестным веществом), внесло в это дело только еще большую сумятицу.
«Все это полная ерунда, – говорили все в станице в один голос, – этого просто не может быть, тут явно что-то другое. Какое к черту неизвестное вещество?»
Единственная, кто догадывалась о настоящих причинах смерти Светланы, была, конечно, Наташа, но она на эту тему ни с кем не разговаривала. Она прекрасно понимала, что ни одна причина, о которой говорили в станице, и которую посчитали главной следователи, не могла привести к смертельному исходу. И соленые огурцы, которые она ела на дне рождения, и успокоительные таблетки, которые она принимала последнее время и могла в тот день выпить больше, чем разрешал врач, и коньяк, которого она выпила в тот день грамм двести, а то и триста и ряд других причин, которые каждая в отдельности, конечно, не лучшим образом влияют на здоровье, но они никоим образом не могут привести человека к смерти. Тем более, такого молодого и здорового.  И даже угрызения совести, о которых тоже поговаривали в станице, и о которых поведал следователю настоятель местной церкви, не могли  привести человека к такой неожиданной смерти. И только Наташа  понимала, что причиной смерти Светланы было роковое стечение обстоятельств, роковое совпадение всех разрозненных причин, не значительных порознь, но трагических при своем совпадении. Ее смерть, и Наташа это отчетливо понимала, есть всего-лишь несчастный случай, как и любой другой, который может привести к смерти человека. И это уже другое дело, что рок не совсем случаен. Он тоже выбирает свою жертву, и ей оказывается, как правило, самое слабое звено, каким и оказалась Светлана.

 

6

            А через несколько лет в разгар золотой осени к дому Наташи подкатил огромный джип и из него сначала вышли два подростка, один из которых был на голову выше другого, а за ними солидный мужчина, в котором она сразу же узнала своего мужа. Она эту картину наблюдала из окна второго этажа. И она поймала себя на мысли, что обрадовалась таким неожиданным гостям, и на ее лице появилась добрая и даже нежная улыбка.
Наташа принимала гостей как близких и любимых родственников. Никаких объяснений и покаяний ни с одной, ни с другой стороны не было, да и не могло быть, так как та забота, которой окружила Наташа гостей, полностью исключала какие-либо объяснения.
Но уже на третий день между бывшими супругами все-таки произошел разговор. Инициатором этого разговора был, конечно, муж, но Наташа тут же перебила его и взяла инициативу в свои руки. Она резко пресекла даже попытку мужа опять начать говорить слова прощения, так как давно не считала себя обиженной и попыталась объяснить бывшему супругу, как она понимает то, что с ними со всеми, включая и Светлану, произошло. Муж слушал Наташу очень внимательно и все то время, пока она говорила, выражение его лица почти не менялось. Оно застыло в какой-то трагической маске, которую можно увидеть на эмблеме какого-нибудь провинциального драматического театра. И Наташа, заглянув ему в глаза, а, произнося свой монолог, она почему-то боялась этого делать, она поняла, что все ей сказанное было абсолютным откровением для него. Нет, она не обвиняла его в смерти Светланы, делать такие заявления было бы просто кощунством с ее стороны. Да и говорила Наташа совершенно отвлеченно, не называя ни имен, ни фамилий и, думая больше о себе и Николае, чем о муже и Светлане, но сама тема ее монолога – нравственная ответственность за поступки, видимо, коснулась его совести, и это отразилось на его лице.
– Ты знаешь, вдруг произнес муж Наташи, – самое страшное, что я это все знал, – он замолчал в надежде, что Наташа что-то скажет, но Наташа упорно молчала.
– Да, я это все знал, – повторил он, – но не мог даже на секунду предположить, что это все возможно.
Он посмотрел на Наташу, и она увидела, как его глаза стали медленно наливаться слезами.
Он закрыл лицо руками и долго, пока Наташа не вышла из комнаты, сидел и не двигался, а затем, опустив руки, бессмысленно смотрел в одну точку.
На следующее утро муж попросил у Наташи разрешения погостить им еще некоторое время.
Но это время сильно затянулось, и, в конце концов, Наташа поняла, что никуда они уже не уедут и она, в общем, была даже рада этому.
Жить одной в большом доме и видеть детей только во время каникул (они учились в Санкт-Петербурге и Москве) Наташа уже устала, и присутствие мужа, пускай бывшего, и его двух сыновей, вносило в ее жизнь какую-то новую свежую струю. В станице о них опять начали говорить невесть что. Кто-то возмущался, кто-то радовался, но никто не мог понять до конца природы их новых отношений. Их часто видели вместе в сетевых магазинах, на праздниках или просто гуляющими по улице, и только разводили руками, – они вели себя как жених и невеста, – он был очень вежлив и предупредителен, она вела себя очень скромно и даже горделиво. Так, по крайней мере, казалось людям давно знавшим их и помнящих их отношения в молодые годы.
Возраст Наташи в то время и ее привлекательный вид, конечно же, исключал только платонические отношения между бывшими мужем и женой, и поэтому, когда самые дотошные соседи увидели в фигуре Наташи некоторые изменения, никто этому особенно и не удивился.
– Жисть, – вздохнув, произнесла ближайшая их соседка, когда Наташа уже заметно покачиваясь и приветливо поздоровавшись, прошла мимо.
Наташа последнее время стала часто смотреть на свое лицо в зеркало, рассматривать появившиеся морщины и сожалеть о прожитых годах. Она рассматривала свои старые фотографии и, сравнивая их с отражением своего лица в зеркале, вдруг понимала, как много уже прошло времени, и она совсем уже не та девчонка, которая когда-то так неожиданно влюбилась, что эта любовь до сих пор заставляет ее страдать. Все это время ее страшно мучила раздвоенность, ведь даже мужу она не смогла ничего рассказать, да и как можно такое рассказать любящему тебя человеку. Ее какое-то бесстрастие все списывали на ее сдержанный характер и какую-то врожденную серьезность, которая проявлялась буквально во всем – в ее внешнем виде, жестах, словах и мыслях. Но никто не знал, что на самом деле она совершенно другая, она такая же, как все – и легкомысленная, и взбалмошная, и даже порочная. Но она была скована любовью к Николаю, у нее словно были связаны не только руки, но и душа. Но мужчины любили в ней почему-то только внешнюю Наташу, и она не смела разочаровывать их и быть при них самой собой. Только Николай мог видеть и знать ее такой, какой она была на самом деле. И все это очень угнетало ее, и до конца смириться со своим положением она не могла. Ей иногда даже становилось страшно, ей вдруг казалось, что тайна ее может быть открыта, и она видела себя не раз во сне обнаженной в толпе и в страхе просыпалась. Одно время она даже всерьез стала подумывать о возможности уйти в монастырь, но ее остановило общественной мнение, а главное, то положение, в которое она своим поступком могла поставить детей и мужа.
«И потом эта беременность, – думала она по ночам, глядя в потолок, – какой уж там к черту монастырь», – и она после таких слов долго и страстно крестилась.
Внешне ее жизнь выглядела очень даже респектабельно. Большой красивый дом, две шикарные машины, приличное финансовое состояние, шестеро детей (трое своих и трое приемных) и солидный красивый еще далеко не старый муж.
Они вернулись в сельское хозяйство и при новых законах и благоприятных климатических условиях извлекали из своего предприятия солидную ежегодную прибыль. Россия уже вышла со своим зерном на внешний рынок, и обновленный порт в Ейске позволял им большую часть зерна продавать за рубеж за валюту. Урожайность на их полях была самая большая в крае и в этом была заслуга Наташи, которая с успехом внедряла безотвальную технологию и оригинальный посев зерна. Она смешивала семена некоторых трав и пшеницы, что позволяло увеличивать процент всхожести. Это была старая, забытая в советское время технология выращивания пшеницы. А всхожесть и стойкость колосьев увеличивалась за счет того, что первыми прорастали семена травы, и уже потом, словно под материнской опекой стеблей травы, прорастали и семена пшеницы. Об этой технологии Наташе рассказывал Николай еще в Новополоцке….
Но через несколько лет тревожную ноту в их жизнь внес вооруженный конфликт на Донбассе, а их станица была приграничным районом с Украиной. Дело, в конце концов, дошло до того, что они даже стали слышать разрывы снарядов и в соседних районах появились беженцы, которые и своим видом и рассказами наводили на местных людей даже ужас. Телевизионные новости только подогревали страх и тревогу среди местного населения. А вскоре они узнали о первых раненых и даже убитых, и всем стало ясно, что это уже локальная настоящая война. Местные патриотически настроенные мужчины стали уходить на Донбасс, как когда-то уходили на войну их отцы и деды – защищать братьев-славян от западных националистов. Присоединение Крыма к России прибавило патриотизма в народе и количество людей, уходящих на Донбасс заметно возросло. Дело дошло до того, что и муж Наташи стал подумывать об уходе на войну, но здравый смысл супруги, его уже солидный возраст и, главное, шестеро детей остановили его.
– Но я ведь военный человек, – убеждал он Наташу, – ведь это моя прямая обязанность, и потом, – он делал несколько шагов по комнате, – я служил в тех краях и знаю эти места как свои пять пальцев, кому же, как не мне?!
Но Наташа, положив свою руку ему на плечо, сажала его в кресло и одним только взглядом, не сказав ни слова, приводила в чувство.
– Но какие все-таки сволочи, – немного успокоившись, продолжал муж, – наши мужики уже на пашне находят осколки от снарядов. Нет, это мы так не оставим, они еще получат свое.
Эти события, конечно, отодвинули на второй план все Наташины переживания и, как это ни странно прозвучит, придали их жизни какой-то здоровый дополнительный смысл, которого им всем давно не хватало. Последние годы проходили как-то монотонно, даже казалось, что люди находятся в каком-то полусне. И вот эти взрывы на границе будили людей, как в прямом, так и в переносном смысле, они разбудили их сознание. Все в одночасье поняли,  что с ними происходит.
– Словно пелена с глаз сошла, – говорили в народе, – беда, как молния, всегда высвечивает человека, а народная беда проясняет его  сознание. Так было и в двенадцатом и в сорок первом, так произошло и сейчас. Все стало вдруг ясно: кто наш друг, а кто наш враг, и во дворе, и в городе, и в стране, и в мире.

 

7

            Если Наташа после всех своих переживаний, в конце концов, успокоилась и даже смирилась со своим положением, то с Николаем этого не произошло. Ему все еще было тесно в этом мире. Правда, он некоторое время проработал в родном институте, где ему предложили заведовать кафедрой. Но оказалось, что к тихой кабинетной работе он еще не был готов. Ни возраст, ни его неуемный темперамент не давали ему покоя, и он неожиданно для всех уволился и уехал в Китай. Ему было уже тесно даже в необъятной России. В Китай его пригласили, как специалиста по биотехнологии, и он помогал китайским коллегам строить заводы по производству кормового белка из отходов рыбной промышленности. И через несколько лет  ему, иностранцу, участвующему в развитии  экономики Китая, по существующей  у них традиции, поставили памятную стелу, на которой золотыми иероглифами было увековечено его имя. Когда заводы были построены, Николай готов был лететь еще дальше,  и если бы его пригласили на Сириус или Альфа Центавру, он бы полетел и туда и его фантастические идеи, конечно, нашли бы и там свае применение, но, к сожалению, человечество пока не обладало такой возможностью. Хотя он, абсолютно серьезно обсуждал с китайскими коллегами возможность полета в космос.
– Биотехнологам уже давно пора осваивать космическое пространство, – говорил он и с нетерпением ждал, когда переведут его слова на китайский язык, – ведь проблема  с продуктами питания скоро встанет перед исследователями космоса. Осваивая Вселенную, нужно же будет людям чем-то питаться. И тут без нас, биотехнологов, не обойтись.
Произнося такие речи, он, конечно, улыбался, но не потому, что шутил, нет, он говорил совершенно серьезно и был уверен, что такая проблема встанет перед человечеством уже в ближайшие годы. Просто, мечтая о будущем, он думал о своей Наташе, веря, что она тоже мечтает о чем-то подобном и что на пути решения этих проблем они, в конце концов, могут встретиться, как встречаются или, вернее, сходятся в бесконечности параллельные прямые. И он не хотел даже думать о том, что сходятся они только в нашем воображении.
Вернувшись на родину, Николай организовал фирму по производству лекарственных трав. И его интуиция не подвела и на этот раз, – продукция первой его опытной лаборатории стала быстро и широко востребована на зарождающемся российском рынке. А травы, настои из которых повышали мужскую потенцию, стали в наших аптеках просто нарасхват. И по тем травам, которые стали особенно популярны в народе и приносили его фирме наибольшую прибыль,  можно было судить о состоянии здоровья нации в то время. На первом месте в этом списке стояли травы, повышающие мужскую активность, на втором – успокаивающие и на третьем травы налаживающие работу желудочно-кишечного тракта.
Так как эта его идея была скорее коммерческая, чем научная, то он особенно не церемонился с качеством своей продукции. В красиво оформленные пачки с лечебными  травами с самыми разными названиями сыпалась порой одна и та же трава. Своим сотрудникам он говорил, чтобы они особенно не переживали за русский народ, так как травы,  которые они продают, абсолютно безвредны, как и большинство лекарств, выпускаемых различными российскими фармацевтическими фирмами.
– Мел, из которого, изготавливают сегодня большинство антибиотиков и обезболивающих, – говорил он, – тоже абсолютно безвреден.
И добавлял, что все мировые бренды начинали свое продвижение на рынке с подобных авантюр. И всячески уверял своих сотрудников, что это вынужденная мера, что без этого им не подняться, что в этом суть и секрет рыночной экономики, но, что уже скоро у них будут свои поля, на которых они будут выращивать настоящие лекарственные травы.
– А пока будем иногда использовать эффект плацебо. Ведь наши травы, по отзывам покупателей действительно оказывают лечебное действие.
И он в конце добавлял, что он действие своих трав проверил на себе. И в качестве доказательства их эффективности, показывал рукой на свою жену, которая была уже на восьмом месяце беременности.
Как настоящий ученый он, конечно, не мог остановиться на этом первом авантюристическом этапе. Он мечтал о настоящей продукции, которая будет оказывать настоящую помощь людям.
В поисках хозяйств, с которыми бы он мог заключить договоры о выращивании различных лекарственных трав, он объездил все Подмосковье, но быстро убедился, что таких хозяйств в этом регионе просто не существует. Губернатор Московской области генерал-полковник Громов выдвинул идею, которая заключалась в том, что сельское хозяйство в Подмосковье – вещь не рентабельная. И с его легкой руки сельскохозяйственные земли быстро продавались под застройку различных народнохозяйственных объектов. Колоссальное количество земель отводилось под коттеджную застройку. А земли одного колхоза миллионера, куда Николай приехал для реализации своей идеи, были проданы в частные руки, и на них уже строился самый большой в Европе гольф-клуб.
«Что они будут делать на полях этого клуба восемь месяцев в году, думал он, – когда у нас в Подмосковье лежит снег или идут проливные дожди».
И в шутку предложил хозяевам клуба часть земель (а всего клуб занимал 200 га земли) засеять на всякий случай лекарственными травами, что принесет им в будущем немалую прибыль. Но хозяева клуба не поняли шутки и в ответ предложили Николаю обратиться с подобным предложением к их соседу – отцу Спиридону, настоятелю Аносинского женского монастыря, которому по указу президента было безвозмездно передано 150 га земли. Николай поблагодарил за совет и тут же отправился к отцу Спиридону.
«Сколько же денег каждый год будет терять государство, – думал Николай по дороге, – ведь пахотная земля – это народное достояние, которое формировалось веками, и прибыль, которую может давать эта земля несоизмерима с той, которую получило государство от ее продажи».
И даже по подсчетам, сделанными в уме, у него получалась астрономическая сумма.
«Что это? – спрашивал он сам себя, – глупость или это что-то большее. Скорее всего, это элементарное невежество. Что может понимать генерал в сельском хозяйстве?»
Подъезжая к владениям отца Спиридона, Николай чувствовал себя, чуть ли не Чичиковым, который ездил по Руси и скупал, как известно, мертвые души.
– Я же еду покупать мертвые земли, – рассуждал он вслух, с трудом увертываясь от ям и рытвин на старом асфальте.
Вскоре показались восстанавливаемые стены монастыря и за ними храм, у которого не хватало только купола. Справа и слева от дороги он увидел поля, засеянные рожью и пшеницей, а вдали поле, гектаров в тридцать, засеянное белым клевером, который в Подмосковье он не видел, наверное, с детства, Сразу за клеверным полем стояли, словно дома для лилипутов, штук двадцать двухкорпусных ульев с магазинами, а с другой стороны паслось стадо коров голов в тридцать, не меньше.
– А еще все еще потеряно, – подумал Николай, – и въехал через новые кованые ворота на территорию монастыря. – А что означает этот белый клевер, – задавал он себе вопрос, оглядываясь по сторонам, – а это значит, что в этих ульях русская порода пчел, иначе бы сеяли красный клевер, – с улыбкой заключил он.
Когда, встретившая его, пожилая монашка провела его в покои настоятеля и оставила там одного ожидать выхода батюшки, Николай осмотрелся и первое, что ему бросилось в глаза,  так это огромный стол, уставленный различными яствами. Тут же, через открывшуюся дверь, в комнату вошли две совсем молодые монашки и, поставив на стол несколько керамических горшков, тут же, сверкнув глазами на Николая,  удалились. Николай обратил внимание на горшки, которые были почему-то черного цвета и блестели, словно они были металлические.
– Эта наша местная керамика, – услышал Николай мужской голос и обернулся.
Перед ним стоял явно отец Спиридон.
– Это наша местная гончарная артель выпускает такую керамику. Старая исконно русская технология. Раньше такие горшки называли задымленными или аспидными, сейчас – чернолощеными. Эта технология была напрочь забыта, а вот теперь местные энтузиасты  восстанавливают старые традиции.
И отец Спиридон протянул Николаю руку.

                       
8

            Как вы помните, Николай был человеком не верующим и со священником он разговаривал впервые, но он не чувствовал при этом никакого неудобства. Отец Спиридон вел себя как обыкновенный светский человек, и ничего, кроме черной рясы и большого серебряного нагрудного креста у него от священника не было. Длинные волосы и большая черная окладистая борода в то время уже никого не удивляли.
Отец Спиридон был рад знакомству и с интересом выслушал предложения Николая. В ответ он сказал, что в общих чертах он, конечно, не против, и их монастырские земли позволяют выращивать на них лекарственные травы, тут, так сказать, не может быть никаких препятствий. Но вот окончательное решение по этому вопросу будет зависеть от их попечительного совета, встречу с которым можно будет устроить дня через два-три. И отец Спиридон предложил Николаю с ним отобедать, так как время было уже обеденное, и все блюда были уже на столе.
Осанистая фигура отца Спиридона явно говорила о его незаурядном аппетите, и Николай, посмотрев на хорошо заметный живот священника и опустив потом взгляд на точно такой же живот у себя, вызвал откровенный смех настоятеля.
Отец Спиридон, опустошив пол-литровую банку соленых помидоров и выпив при этом три рюмки водки, принялся за содержимое керамического горшка. Выпивая водку и закусывая, он жестами и словами, которые мешались у него во рту с красными продолговатыми помидорами, приглашал Николая не стесняться и следовать, что называется, его примеру.
– Делай, как я, – произнес Отец Спиридон, проглотив очередной помидор, – как говорил наш старшина.  
Но Николай отказался и от водки, и от закуски, так как был за рулем, но с удовольствием принялся за содержимое керамического горшка.
По выражению лица Николая отец Спиридон понял, что содержимое горшка пришлось гостю по вкусу, и он, налив себе очередную рюмку водки и показав ее Николаю, одним махом опрокинул ее в рот.
В самый разгар обеда в комнату вдруг вошла какая-то женщина. Что это была нерядовая монашка, Николай понял сразу. Ну, во-первых, по удивленному и властному выражению лица, и, во-вторых, по внешнему виду: на ней поверх рясы был надет какой-то зековский черный бушлат и на голове не было платка, как на обслуживающих отца Спиридона монашках.
Женщина, постояв молча несколько секунд, в течение которых она оценила ситуацию, а, главное гостя, быстро подошла к столу.
– Ну, здрасьте, – произнесла она, глядя на отца Спиридона, и взяла в руки уже почти пустую бутылку водки.
Это слово «здрасьте» прозвучало как-то странно. Оно явно было не только приветствием, но и оценкой ситуации.
Постояв еще несколько секунд, женщина, бросив серьезный взгляд на Николая, с прижатой к груди бутылкой вышла из комнаты.
После паузы, в которой отец Спиридон опрокинул очередную рюмку, которую он предусмотрительно успел наполнить и, закусывая не без труда пойманным в банке помидором, произнес:
– Это наша игуменья. Не правда ли, колоритная особа. Я ее не люблю, но что делать… Но вы не обращайте на нее внимания, – быстро добавил он, – ешьте, ешьте, всё это очень вкусно.
И он сам с новой энергией принялся доедать содержимое горшка.
– Она из этих, – он показал рукой куда-то за спину, – из бывших.
И он приблизился к Николаю и дальше продолжал полушепотом.
– Она раньше была вторым секретарем райкома. Как она узнала, что я в монастыре? Ведь ее сегодня не должно было быть здесь. Видно кто-то ей все докладывает. Беда с этими монашками, вы заметили? – отец Спиридон показал рукой на дверь, – у нас здесь монашки либо старухи девяностолетние, либо совсем девчонки. Одни уже ничего не соображают, другие еще. А игуменья – бестия, – и отец Спиридон вдруг обратил свой взор к образу и быстро три раза перекрестился, – прости Христос, а игуменья их науськивает.  Я тут имел неосторожность, перед службой не удержался, так они все накинулись на меня, как мухи осенние. Как вам не стыдно, как вам не стыдно, Бога вы не боитесь. А я им говорю, а вы здесь на что, божьи твари, души свои спасаете, а одного мужика отмолить не можете. Так они аж даже дар речи потеряли. И потом, я ж знаю, жалобу на меня накатали… коллективную. И это все она.
И отец Спиридон взял в руки рюмку и, убедившись, что она пустая, поставил ее на место.
– Вот так и живем, – произнес он и, встав, подошел к окну. – Но монастырь-то растет, – показывая рукой за окно, продолжал он, – еще два года назад тут были одни развалины. А ведь это у меня уже четвертый. Ну, как тут без этого. Конечно, всё делается с божьей помощью. Но Господь помогает тем, кто искренне верует, а где сейчас таких найти. Выжигали веру огнем и мечом, а теперь… давай монастыри, церкви, приходы. Да, сочувствующих много, но ведь с ними нужно находить общий язык, вот я и того… А у меня же и пашня, и стадо, и пчелы, и свечной завод, и столярка. Вот уже скоро колокольная мастерская в Истре заработает, гончарка, магазин вот открыли, – он сделал паузу, – да что там греха таить, продуктами и водочкой торгуем.
Он замолчал.
– А ведь на все нужны деньги, – с какой-то новой энергией произнес отец Спиридон, словно он приберег ее для этой, может быть, главной мысли. Но видимо в очередной раз, поняв, что словами всего не объяснишь, он, ничего больше не сказав,  вдруг улыбнулся какой-то очень доброй и одновременно печальной улыбкой.
– Но вы, я смотрю, уж очень как-то близко принимаете к сердцу мои слова, – заглядывая в глаза Николаю, произнес отец Спиридон и положил руку ему на плечо, – мы живем в эпохальное время, – уже спокойно продолжал отец Спиридон, – и поэтому быть святым в такое сложное переломное время, когда не только души рвутся на части, но и кости хрустят, очень трудно. Сейчас буквально на бегу приходится решать очень сложные проблемы. Вот вы светский человек, хороший человек, это видно сразу, но ведь и вы не без греха.
Николай поднял взгляд на отца  Спиридона…
Знакомство Николая с отцом Спиридоном заставил его о многом задуматься. Для него, как для ученого, вера была всегда вне поля его профессиональной деятельности. Он часто повторял, что  дважды два четыре будет в любой конфессии, и те разногласия, которые между ними существуют, не имеют никакого смыла для науки, а значит и для жизни, и для любви. Люди занимались наукой и влюблялись во все времена, и вера не могла ни помочь, ни помешать этому вечному процессу существования материи и духа. Он уже с некоторых пор стал допускать существование души, но все-таки верил в ее материальное существование.
– Вот я уже тридцать лет помню и люблю Наташу, – думал Николай, – а сколько изменений в науке, политике, экономике произошло за это время, а мое отношение к ней нисколько не изменилось, и сила, с которой меня тянет к ней, только возрастает, и в моей душе все меньше и меньше места, куда бы ни проникала эта любовь. Она растет, как вселенная, и скорость этого роста уже почти достигла бесконечности. Степень моего какого-то умиления перед этим чувством к Наташе достигло уже каждой клетки моей бесконечной души. Как это может быть? Неужели наши судьбы никогда не пересекутся, как параллельные прямые?
И вдруг Николай поймал себя на мысли, что, произнося имя Наташа, он представлял в воображении одновременно и жену. Долгая совместная жизнь с женой сделала их практически родными людьми. И те ссоры, вспышки даже какого-то гнева по отношению друг к другу, которые были в молодости, постепенно прекратились, и попытки даже развестись вспоминались теперь Николаем как совершенно бессмысленные и невозможные.
– А сколько сил и времени было потрачено на эти утопические идеи, – думал он, – а тогда, много лет назад это иногда выглядело, как окончательное и единственно правильное бесповоротное решение. Как же жизнь играет с нами, словно кошка с мышкой. Но это удивительно, что обе Наташи со временем слились в моей жизни как бы в одну. Но ведь они такие разные – и внешне и внутренне, – и он надолго задумался.
Если раньше ему казалось, что он сможет расстаться с одной Наташей и соединить свою жизнь с другой, то сейчас, через тридцать лет, такой уверенности у него уже не было. Они обе соединились в его сознании в какой-то один огромный фантом и разъединить его для него становилось все труднее и труднее. И теперь, чем его душа была ближе к одной Наташе, тем сильнее чувствовалось влияние другой, и наоборот. Он не ожидал открыть в себе такого двойственного чувства, и от сознания этого его страдания только усиливались, так как он почему-то был уверен, что встреча с Наташей в их жизни неизбежна. Ну, хотя бы потому, что он все делал, чтобы эта встреча, в конце концов, произошла. И защита диссертаций, и постройка нового дома, и приобретение машин, и защита диссертации сыном, на которую было потрачено уйма средств, и, наконец, свадьба сына – всё это делалось не только сознательно, но еще и потому, чтобы, соединив свою судьбу с Наташей, у него не болела бы душа за жену и детей. Они должны были быть к моменту расставания с ними полностью и даже с лихвой обеспечены. Но он не мог предвидеть, что за это время, пока он готовит почву для своего ухода, могут произойти серьезные перемены в его сознании и в его отношении к жене, детям, а теперь уже и к внукам. Как ему поступать сейчас, на такой вопрос у него ответа не было. Он строил гипотезы, но они все постепенно сходили на нет. И вообще, мир открывался перед ним всё шире и шире, и он словно видел какую-то картину, краски которой он  постепенно открывал для себя. Он замечал в этой картине все новые и новые детали и постепенно начинал уже понимать, что этот процесс бесконечен. И такие его мысли и вдохновляли и обескураживали его одновременно, а его отношение к Наташе становилось все более и более загадочным.

 

9

            Но сотрудничеству Николая и отца Спиридона не суждено было осуществиться.
Встреча с так называемым попечительским советом состоялась только через три недели, а не через два дня, как обещал отец Спиридон. И уже одно это насторожило Николая, так как он уже давно отвык от таких сроков в деловых отношениях, тем более, когда дело касалось совместного бизнеса. А в сельском хозяйстве время, как известно, играет более важную роль.
Наконец Николай приехал к отцу Спиридону в точно назначенное время.  Его, как и в первый раз встретила монашка, но проводила совсем в другие покои, где он вынужден был некоторое время ждать, так как в комнате, куда его проводили, никого не было. Он озирался по сторонам, как это делает любой человек, оказавшись в новом и необычном помещении. Стены комнаты были увешаны портретами каких-то старцев, а вся комната была похожа на кабинет какого-то высокого начальника. Ожидание продолжалось минут десять, и это уже стало раздражать Николая. И он уже готов был начать шутить с первым, кто войдет в эту комнату. Но в этот момент сначала вошли два молодых человека и стали по углам, словно часовые, а за ними вошел одутловатый мужчина, чем-то напомнивший Николаю самого Черчилля – он был даже с сигарой во рту. Черчилль подошел к Николаю, осмотрел его с ног до головы и предложил сесть на стул, явно предназначенный для посетителей. Сам он сел в кресло с высокой резной спинкой, которое стояло с другой стороны стола. С минуту помолчали. И вот в тот момент, когда Николай, придя, наконец, в себя от такого необычного приема, хотел начать излагать свои идеи, в комнату вошел отец Спиридон, и Николай, признаться, не сразу узнал его. Во-первых, он ему показался гораздо меньше ростом и не таким осанистым, во-вторых, на нем не было большого серебряного креста, в-третьих, у него в руках была какая-то красная папка с коричневыми тесемками, которые болтались, как развязавшиеся шнурки у ботинок, и, наконец, в-четвертых, на его лице не было той доброй улыбки, которая почти не сходила с его лица при первой их встрече и которая больше всего запомнилась и понравилась Николаю. Ему даже показалось, что перед ним стоял как бы не совсем отец Спиридон, – настоятель монастыря XVI века архимандрит, к которому на празднование дня его ангела приезжал сам патриарх Алексий II, а перед ним стоял на полусогнутых ногах какой-то чиновник из «Мертвых душ» Николая Васильевича Гоголя. Николай не верил своим глазам и ровным счетом ничего не понимал.
Первым заговорил отец Спиридон.
Он представил Николая и предложил ему еще раз высказать свои предложения. Он сказал, что заранее конечно доложил о его идеях, но надо, чтобы все это прозвучало еще раз и из первых, так сказать, уст.
Николай начал излагать свою идею.
Сначала он делал это, сидя, но его характер, а главное темперамент, не дали ему усидеть на месте, и он встал и стал ходить из стороны в сторону, и с присущим ему энтузиазмом стал рисовать картину их будущего делового сотрудничества. Но в самый разгар его речи вдруг зазвонил телефон, и Черчилль, остановив Николая жестом, поднял трубку и, выслушав звонившего и ничего не сказав, положил трубку на место. Затем он сам стал набирать номер телефона. В это время произошло то, чего Николай никак не ожидал. Отец Спиридон подошел к Николаю, а тот уже успел сесть на свое место, и шепотом на ухо сказал ему:
– Николай, сядьте, пожалуйста, нормально.
Николай ничего не понял и резко посмотрел на отца Спиридона, но тот повторил свою фразу еще раз, добавив в конце: «Очень вас прошу».
Николай, наконец, понял, что от него хотел отец Спиридон – ему не нравилось, что он сидел, положив ногу на ногу. Николай хотел уже было послушаться, но в последний момент почему-то передумал и демонстративно продолжал сидеть в прежней позе, ожидая, когда Черчилль поговорит по телефону.
Наконец Черчилль положил трубку, встал с кресла и сказал:
– Идея интересная и перспективная, но все равно нужно подумать, навести, так сказать, справки. Вы оставьте свои координаты вот моим товарищам, – он показа рукой на молодых людей, – и подождите, пока мы примем решение. Одно могу сказать сейчас. С нами, молодой человек, – он сделал паузу, – сотрудничать очень выгодно, так что в любом случае, вы не прогадаете.
И он быстро, насколько позволяла его комплекция, вышел из кабинета. Вслед за ним вышли два молодых человека, которые на протяжении всей аудиенции ни разу, кажется, не пошевелились.
– Что это было? – спросил Николай отца Спиридона, когда неизвестно откуда появившаяся монашка поставила резное кресло к столу и тут же исчезла.
Но отец Спиридон только замахал руками и быстро пошел следом за Черчиллем и его охраной.
– Потом, потом, – шептал на ходу отец Спиридон и аккуратно закрыл за собой дверь.
Николаю это все что-то напомнило, но он никак не мог понять, что.
– Да, – произнес Николай и сжал губы, – а это его «молодой человек» очень даже подозрительно, ведь он старше меня лет на десять, не больше.
Еще две недели после этого приема, Николай не мог ничего добиться от отца Спиридона. Его постоянное «Николай, нужно подождать», уже начинало его даже смешить. Он уже отчетливо понимал, что никакого сотрудничества с монастырем у него не получится, что тут что-то нечисто. У него, атеиста, после общения с «попечительным советом» было такое ощущение, что он побывал не на приеме у архимандрита, а на приеме у сатаны.
«Грешно, конечно так думать, – произнес про себя Николай, – но слов из песни не выкинешь».
Только через месяц, когда Николай перестал ждать и уже налаживал деловые связи совсем в другом месте, ему позвонил отец Спиридон и сообщил ему, как он выразился, печальную новость.
– Очень жаль, – сказал он, но у нас с вами ничего не получится.
Николай молчал и только улыбался, и отец Спиридон, не дождавшись вопроса, объяснил причину.
– Вы, к сожалению, не понравились моему шефу.
На лице Николая было написано удивление. Шефом архимандрита он считал местного митрополита или даже самого патриарха, но никак не пожилого одутловатого господина.
И вдруг отец Спиридон перешел с официального тона на обычную человеческую речь.
– Но я же просил тебя (они уже давно перешли на ты), сядь по-человечески. Ну, не любят они такие вольности в своем присутствии.
– Но кто они-то? – наконец, подал голос Николай, – только, отец Спиридон, ты так не переживай, ничего страшного не произошло. И я надеюсь, мы-то останемся друзьями? Но мне интересно, кто же это все-таки был.
– Кто это был, спрашиваешь? Был, – он выдержал паузу, – он не только был. Он есть и будет. Могу сказать только одно – его воинское звание генерал-лейтенант, а дальше думай сам. И ты, видимо, где-то наследил по их линии, слишком уж долго они не могли принять решение. Все колебались. Но, в конце концов, решили не рисковать. И твоя дурацкая поза все испортила. Если бы не она, они бы согласились. Вот так вот. А я уже начал очищать старую ферму под твои нужды. Теперь будем там выращивать каких-то червей по китайской технологии.
– Это для улучшения почвы, – тут же вставил Николай, – я эту технологию знаю. Ну, что ж, дело тоже прибыльное.
На этом сотрудничество Николая с монастырем закончилось. Но знакомство и даже дружба с отцом Спиридоном очень помогла ему в будущем. Когда через несколько лет, уже на налаженное и прибыльное предприятие Николая «наехали» бандиты и потребовали выплачивать довольно приличную дань, он, зная уже, что с такого рода людьми спорить и торговаться  бессмысленно, со всеми их требованиями быстро согласился, сказав при этом, что они что-то слишком уж дешево ценят свои услуги по охране подведомственных им предприятий, и что он мог бы платить и больше, но только за дополнительные услуги. Бандиты очень удивились такому контрпредложению и сказали, что они не могут самостоятельно решать такие вопросы и пообещали посоветоваться с шефом. Николай решил, что, видимо, с тем же самым шефом придется посоветоваться и ему, и позвонил отцу Спиридону. Отец Спиридон внимательно выслушал Николая и задал несколько вопросов: как вели себя бандиты, как  вел себя он и не наговорил ли чего лишнего. Николай ответил, что все было в рамках приличий. И тогда отец Спиридон успокоившись, сказал, что он поговорит с местным крестным отцом и все уладит.
– С каким крестным отцом?! – чуть ли не прокричал в ответ Николай.
В его представлении крестный отец не может иметь никакого отношения к бандитам.
Но отец Спиридон ничего не ответил и прервал разговор. А на следующий день бандиты приехали снова, но уже с извинениями и предложили свои услуги бесплатно.
После конфликта с органами безопасности в Новосибирске и, побывав, так сказать, на краю пропасти, теперь у Николая уже не было того страха. Да и времена уже были не те. Он понимал, что эти органы хоть и являются карающими, но и они уже понимали, что этот карающий меч обоюдоострый и об него легко можно обрезаться самому. И поэтому они с некоторых пор стали очень осторожными. А после демонтажа памятника Дзержинскому в Москве, так просто ушли в подполье. И кто у кого был крышей в те годы – Церковь у КГБ или КГБ у Церкви сказать было трудно. Но то, что эти два ведомства стали сообща возрождать былую мощь и славу России, это Николаю стало ясно. Конечно, сотрудничать с ними в то время он еще был не готов, но он уже начинал понимать, что другой силы в стране, способной поднимать страну из руин, просто нет. Он сравнивал сложившуюся ситуацию со временем опричнины при Иване Грозном и репрессиями при Сталине и понимал, что все эти явления были направлены на спасение России от иноплеменного засилья, но были извращены и хоть и спасли ее, но и принесли очень много горя ни в чем неповинному народу. Сознание Николая просто вязло в таких противоречиях, и он никак не мог в них разобраться. Он никак не мог понять тех первопричин, которые приводили к вынужденной, но, как он теперь понимал, и необходимой жестокости. Ведь если перейти на медицинские термины, которые ему, как биологу, были понятней, то можно сказать, что положение России часто было похоже на положение человека, у которого началась гангрена обеих ног, и без ампутации спасти такого человека уже было нельзя.
Единственное, что помогало ему выбираться из этих парадоксальных противоречий, так это любовь к Наташе и вера в их неизбежную встречу. Когда он представлял, что она сейчас где-то живет, работает и думает о нем, ему становилось легче жить, и все противоречия не то, что исчезали, они просто уходили на второй план, они становились второстепенными факторами, которые слабо влияют на результаты экспериментов. В оценке жизненных ситуаций в нем никогда не умирал ученый.
Николай мысленно постоянно разговаривал с Наташей и в конце каждого разговора всегда говорил одно и то же:
«Неужели даже в конце жизни мы не имеем права быть вместе. Мы столько лет отдали своим семьям, а я чувствую, что у тебя тоже есть семья – муж, дети. Но мы отдали все, что могли, мы отдали семьям молодость, здоровье, даже талант, а себе оставили только любовь».
Произнося эти слова, а иногда он их произносил даже вслух, ему физически не хватало ее присутствия. Он помнил, что когда они сидели рядом в Новополоцке, она как бы замыкала пространство, и весь бесконечный мир превращался в точку, в ту точку, в которой родилась когда-то Вселенная. Он не мог объяснить  себе этого состояния, но вне Наташи он чувствовал себя раздвоенным и только рядом с ней он мог обрести свои душу и плоть. Он хотел верить, что все эти его мысли не могли не доходить до нее, как бы далеко она ни находилась, но словно на стену, натыкался он на страшную мысль:
«А смогу ли я оторваться от семьи?»
И он начинал бояться, что у него уже может не хватить не только духовных, но и физических сил. И он представлял свою Наташку уже после того, как он ее бросит, и ему становилось дурно, и у него начинала кружиться голова.
«Ведь ей тогда придется рассказать все! Но это же невозможно».
Но несмотря ни на что, он продолжал искать выход из создавшегося положения и приходил, в конце концов, к страшному выводу, что никакого выхода у него просто нет.

 

10

            Жена Николая была женщина красивая стройная и сообразительная. Она не получила в свое время высшее образование, но Николай сделал все, чтобы она смогла окончить заочно один из вузов Москвы. Он даже сдавал за нее некоторые вступительные экзамены.
Замуж за Николая она вышла скорее по расчету, чем по любви. Ей в молодые годы больше нравились русоволосые романтические юноши с голубыми или, в крайнем случае, зелеными глазами. И она, конечно, тогда не могла оценить всех достоинств Николая, человека совсем другого склада. Она тогда еще была не способна так глубоко заглядывать людям в душу и оценивала людей больше по внешним признакам. Но какая-то женская интуиция, которая заложена в каждой женщине, заставила ее остановить свой выбор на Николае, тем более что он был самым настойчивым и решительным претендентом на ее руку и сердце. Но с годами она привязалась к нему и полюбила по-настоящему. И она это почувствовала однажды после  небрежно брошенного в его адрес слова. Ей казалось, что она имеет право на такое отношение к мужу, который безумно в нее влюблен. Но, увидев с какой решительностью или даже со страстью он стал вдруг, молча, собирать чемодан, она вдруг до смерти испугалась и, схватив его за руку, чуть ли не на коленях стала просить у него прощения. Николай тогда молча отстранил ее от себя и вышел  из комнаты. Она не ожидала от себя такой реакции. После этого случая она отнесла чемодан к подруге и стала вести себя по отношению к мужу внимательней и осторожней. И больше того, после этого эпизода, она стала ревновать Николая, а это для нее было  верным признаком любви.
Обсуждая с подругой поведение своего мужа, она решила, что все-таки какая-то внешняя причина такого поведения мужа есть, но, посмотрев дома на себя в зеркало, она решила, что у нее есть  еще достаточно козырей, чтобы быть спокойной за свое семейное положение. Тем более, никаких внешних  признаков наличия у мужа любовницы она не замечала.
Но она чувствовала, что с мужем что-то происходит, что его метания из института в институт, из региона в регион,  из страны в страну имеют помимо объективных причин еще и какую-то внутреннюю духовную причину. Она чувствовала, что иногда он просто не находит себе места. И его резкие суждения о друзьях, сотрудниках, политиках были похожи на какие-то странные откровения. Ей даже казалось иногда, что он все время хочет ей что-то сказать, но ему не хватает духа, и он просто срывается на такие откровения, которые, порой, граничили даже с оскорблениями, но все это было от того, что больше всего он злился на самого себя, и она не могла не почувствовать этого. Она уже научилась понимать такие тонкости в поведении людей. И она каждый раз, выслушивая его страстные монологи, иногда даже закрывала глаза, боясь, что вот сейчас, вот еще чуть-чуть, и он скажет такое, что… и она в страхе даже закрывала лицо руками. Николай в такие моменты обнимал ее и всячески пытался успокоить, но это у него очень плохо получалось, так как сам он был в такие моменты крайне возбужден, так как он чувствовал, что находится на краю пропасти.
Но к счастью такие моменты были очень редкими, а после девяносто первого года вдруг прекратились совсем, и Наташка успокоилась.  Больше того, она даже стала посмеиваться над своими опасениями и страхами, почувствовав с каким вниманием и заботой,  муж стал относиться и к ней, и к детям. Такие перемены она относила на счет их уже солидного возраста и появления первого внука. И она нещадно ругала себя и свою подругу, которая уговорила ее попробовать разжечь в муже чувство ревности, что привело только к тому, что он стал к ней еще внимательней и вдруг даже попросил у нее прощения и обещал больше никогда не расстраивать ее и не давать ни малейшего повода для такого рода мыслей. Она, конечно, поняла причину его поведения, и ей было очень стыдно. Этим поступком мужа она была просто обескуражена и, покраснев до ушей, она пошла на кухню и принялась мыть  посуду, которой накопилась уже целая раковина. Шмыгая носом, она протирала тарелки и пыталась понять мужа, но понимала только одно, что он в тысячу раз умнее и лучше ее, что единственное, что ей дано, это любить и верить, верить и любить, и тогда Господь, может быть, спасет их грешные души. Почему к ней приходили такие мысли, она не знала, но она кожей чувствовала, что иначе может произойти какая-то катастрофа. И это, несмотря на то, что их отношения с мужем становились все лучше и лучше. И, может быть, эти перемены в их отношениях, его какая-то даже запредельная нежность по отношению к ней и пугали ее больше всего. Объяснить такое его поведение только возрастом она уже не могла. Ей с некоторых пор стало казаться, что вся их жизнь была немного не естественной, что ли. Она это чувствовала и раньше, но за повседневной суетой она многого не замечала. Она вдруг стала понимать, что вся их жизнь была не жизнью, собственно, а ожиданием чего-то. Она чувствовала себя, как чувствуют себя люди на вокзале, в ожидании поезда, отправление которого постоянно задерживают. Списать такое свое состояние на ожидание перемен в жизни государства она уже не могла, так как знала, что ее муж никаких перемен никогда не ждал, и все они свалились на него, как снег на голову. Она хотела поговорить с мужем, но почему-то боялась. Она боялась узнать что-то такое, что могло бы разрушить ее жизнь. Она чувствовала, что ее муж находится все время на грани какого-то откровения, и что ему не хватает одного последнего усилия, чтобы сказать что-то очень важное. И вот ее вопрос мог дать ему эту недостающую силу. Конечно, это были только ее догадки, никаких прямых доказательств ее опасениям не было.

 

11

            Так или примерно так дожили Наташа и Николай до 2017 года.
У них были большие семьи с детьми и внуками, хорошие собственные дома и крепкое дело, которое давало им приличные доходы. Они бывали и не раз в Европе и радовались, что их Родина постепенно обретает свое былое величие, и старались делать всё, что было в их силах, чтобы этот процесс, не дай Бог, снова не дал бы сбой.
Николай говорил своим сотрудникам, что сейчас настал такой момент, когда силы добра и зла почти уравновесились, и что мы должны сделать всё, чтобы силы добра победили. Таких пафосных речей от него никто не ожидал, но он их повторял и повторял и каждый раз с новой энергией.
– Я уверен, – говорил он, – что Россия все дозволенные судьбой ошибки уже совершила и теперь будет их только исправлять и двигаться вперед, теперь уже в настоящее светлое будущее.
Его речи вызывали у некоторых сотрудников недоумение и даже улыбки, но Николай, замечая такую реакцию, начинал вдруг говорить с еще большим энтузиазмом.
– Вы поймите, – говорил он, глядя в глаза скептикам, – Россия – это планетообразующая страна. Без нее мир погибнет, погрязнет в грехах. Только Россия может удержать мир от падения в пропасть.
И говоря такие пламенные речи, Николай опять и опять ловил себя на мысли, что он говорил это не столько своим подчиненным, сколько он всё это говорил своей Наташе. Говоря о своей любви к России, он говорил и о любви к ней. И эти два имени – Родины и любимой женщины, сливались в его сознании воедино. Это всё происходило потому, что он столько лет, носил в себе любовь к Наташе и не имел возможности высказать ее вслух. И вот настало время, когда он мог, наконец, признаться публично в любви к ней, признаваясь в любви к Родине. Теперь он имел все основания любить ее вслух и не бояться этого. После таких речей шефа, народ расходился по рабочим местам со сложными чувствами. Такие откровенные слова в адрес Родины у нас раньше было произносить как-то не принято, и поэтому народ собственно не мог понять, насколько искренен был их генеральный директор. Народ привык относиться к Родине и государству с недоверием и какой-то даже иронией. Больше того, по выражению некоторых публичных людей, понятие Родины и государства стали разными понятиями. И народ готов был уже любить Родину, но при этом всё ещё не доверял государству. И поэтому речи, в которых эти понятия объединялись, народу были не совсем понятны. Николай чувствовал это и считал, что это было главной нашей бедой в настоящее время. А именно то, что мы не доверяем государству и даже по старой привычке побаиваемся его. И он считал, что нужно ломать эти стереотипы и что народ должен сам становиться государством – в своем дворе, на своей улице, городе, крае. Только так можно победить косность мышления и сделать народ единым. Его юношеский максимализм давал о себе знать в таком уже зрелом возрасте. Николаю стукнуло уже 60. Но, несмотря на это он чувствовал себя вполне молодым человеком. И главное, что позволяло ему себя так чувствовать, это, конечно, его любовь к Наташе. Все эти 35 лет, которые прошли после их встречи, он ни на минуту не забывал о ней. Все эти 35 лет прошли в ожидании встречи с ней, и они пролетели для него, как одно мгновение. Все это время у него было такое чувство, что она просто опаздывает на свидание, но он все равно её дождется.
Он отдал дань семье – обеспечил жену и детей. Он создал фирму, которая успешно работает и дает рабочие места сотням людей. Ему казалось, что его совесть чиста и теперь он может серьезно подумать об их с Наташей совместной жизни. Он был уверен, что ему хватит на это времени. И только сейчас почему-то он решил, что имеет полное право на свою новую жизнь.
«И, в конце концов, я смогу заняться серьезно наукой, – думал он, – неизвестно, сколько мне осталось – десять, двадцать, а может тридцать лет.
От таких мыслей он хватался за сердце и начинал ходить по дому.
– Только с ней я смогу завершить свой научный труд, – произносил он вслух, – жизнь и любовь – вещи неразделимые.
Он почему-то именно сейчас был уверен, что настало их время. Он верил, что она думает точно также и готова соединить свою судьбу с его судьбой. Он был уверен, что она тоже сделала всё для этого.
«Правда, нам пришлось потратить столько времени, – думал он, чтобы наши опасения исчезли, и чтобы мы со спокойной душой и чистой совестью могли стать мужем и женой».
Он так любил и ценил душу своей Наташи, что не мог себе позволить, чтобы она могла взять на себя еще хоть какой-то грех. Да, он был абсолютно уверен, что их совместная жизнь не может осуществиться, принеся несчастье другим, но он чувствовал, что именно сейчас настал тот час, когда их совместная жизнь стала возможной. Он только не знал, как это всё произойдет, но был уверен, что не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра, он увидит свою Наташу.
«Какая она сейчас, – думал он и на мгновение пугался, – а вдруг она растолстела, обабилась и стала похожа на обыкновенную тетку».
Но тут же его страх проходил, и он начинал понимать, что человек с такой душой и совестью как у его Наташи не может измениться в худшую сторону. Он верил, что она и сейчас в своем возрасте такая же красивая и молодая. И он, ожидая каждый день встречи с ней, начал осуществлять свою ещё юношескую научную идею. Он понял вдруг, что именно сегодня она будет востребована обществом, а тогда, 35 лет назад, народ, а главное государство, явно были ещё не готовы к этому, как и они с Наташей были еще не готовы к своей любви.
Идея Николая заключалась в новом способе выращивания экологически чистых продуктов питания без почвы. Такая технология позволяла заниматься сельским хозяйством в любых климатических условиях. А, учитывая гигантские размеры нашей страны, и то, что огромная территория находится в вечной мерзлоте, такая технология была особенно актуальна.
Главным научным открытием Николая, позволяющим осуществить его идею, было разложение солнечного спектра по физиологическим стадиям роста растения. Он теоретически предсказал еще 35 лет назад, что весь спектр солнца растениям не нужен. Растение по мере роста и не только в течение всей своей жизни, но даже в течение суток пользуется отдельными длинами волн спектра солнца. И поэтому, доставляя необходимое питание корням растения в виде двуокиси углерода в атмосферу и микроэлементов в воду, а листьям – необходимую часть спектра, можно обеспечить быстрый рост растений. Площади при такой технологии можно сильно сократить не в ущерб урожайности. Если говорить о пшенице, например, то можно не теряя урожая, сократить площади посева в 50 раз.
И Николай продолжал активную подготовку для реализации своей идеи. Он писал статьи в научные журналы, читал лекции в родном институте, ставил эксперименты на своей фирме. Он даже вышел в правительство с соответствующими предложениями и, на удивление, был понят. Была организована рабочая группа по детальной разработке его идеи, в которую входили люди самых разных профессий – от агрономов до физиков-теоретиков. Была найдена производственная база для начала экспериментальных работ. Николай, как мальчик,  и это при своем весе в сто килограмм, летал по разным объектам, вечерами часами сидел за компьютером, ведя обширную переписку с потенциальными компаньонами.
Здесь надо сказать, что такая его активность по переписке была связана с его целью последнего времени. Он вдруг понял, что единственным помощником в поисках Наташи сегодня может быть только Интернет.
«И как всё, наконец, сошлось, – думал он, – ведь только сейчас, когда я всё подготовил для нашей совместной жизни, только сейчас в полную мощь заработало такое новое средство коммуникации».
Николай был зарегистрирован во всех социальных сетях, и каждый день, начиная с 20-00, он выходил на связь и ждал контакта с Наташей, как человечество постоянно ждет контактов с иными цивилизациями. Он был уверен, что рано или поздно Наташа это сделает сама или ответит на его позывные.
И вот однажды в рядовой апрельский вечер Николай получил приглашение на дружбу от некой Натальи Ивановой из Краснодарского края. Сердце Николая сильно забилось, и он решил сразу не отвечать, так как он уже не раз обманывался, приняв уже не одну Наталью за свою. Но на этот раз что-то подсказывало ему, что это его Наташа. Ведь сколько усилий он потратил на её поиски, так страстно желал встречи с ней, что Господь Бог не мог не услышать его молитв. Да, он уже дошел до такого состояния, что уже молил Господа Бога, не веря в него. Но таков уж русский характер, он может с именем Бога совершать преступления и, не веря в него, просить у него о помощи.
Профессия краснодарской Наташи ему не подходила, она была руководителем детской художественной студии. И как назло не было фотографии.
«Но ведь прошло столько времени, – думал он, – за это время человек мог сменить десятки профессий, а у нее явно художественная натура, так что это, в общем-то, на неё похоже».
И Николай вдруг почувствовал, что это она. Нет, он это еще не понял умом, но сердцем он почувствовал, что это не может быть не она, что это должна быть она. Странное спокойствие охватило его вдруг. Он не чувствовал биения сердца, ему даже показалось, что оно остановилось, он ничего не слышал и ничего не видел, кроме экрана.
– Но что же теперь будет, – произнес он вслух и кликнул в пустое окошко. И мгновенно получил ответ. Он вздрогнул и отшатнулся от стола, словно  его ударило током. Это была она. В ответ она написала два слова:
– Дорогой Николай, это – я.

 

Часть третья


1

            Когда в доме у Наташи появился первый компьютер, она сразу поняла, что рано или поздно она воспользуется им для связи с Николаем. Она еще не знала будущих его возможностей, но как человек науки, могла их предвидеть. Но она еще очень долго сопротивлялась и ждала, что это желание со временем исчезнет или, по крайней мере, не будет таким сильным. Но это желание не проходило, а с появлением Интернета, а вскоре и различных социальных сетей, это желание у нее усилилось до такой степени, что она уже стала бояться самой себя. Это желание, порой, доводило ее до того, что она уже готова была выбросить этот компьютер на улицу, чтобы только не воспользоваться им для связи с Николаем. Другого способа сопротивляться этому желанию она не находила.
«Так, наверное, – думала она, – закодированный алкоголик  бродит вокруг холодильника, в котором стоит бутылка водки, как я хожу вокруг компьютера. А как хорошо было раньше без этих новых средств связи, – продолжала думать она, –  сколько романтики было в отношениях между людьми, сколько нежности и таланта в письмах. А что теперь – одни смайлики, которые молодежи стали заменять чувства. Если так дальше пойдет,  то человеческие чувства станут просто атавизмом».
Но, одновременно она понимала,  что без этих средств связи ей с Николаем никогда не найти друг друга.
«Очередной парадокс нашей жизни», – продолжала рассуждать она, уже сидя за компьютером и понимая, что она держится уже из последних сил.
Она знала о Николае достаточно много. Она знала, что он доктор наук, профессор и известный бизнесмен. Она читала его статьи в Интернете и даже в ютубе видела ролик с его лекцией о новой капсюльной технологии выращивания овощных культур. Он вдохновенно рассказывал о целых небоскребах, которые скоро будут построены  на Ямале, в которых будут выращиваться свежие фрукты и овощи. О солнечных зеркальных ловушках, которые будут ловить в космосе солнечные лучи и направлять их в нужное место планеты. О совместном выращивании различных культур, которые при таком соседстве будут давать большие урожаи. Он говорил, что у растений так же, как и у людей, оказывается, есть чувство любви. Все это выглядело, как научная фантастика, и он не скрывал, что это все дело, хоть и не далекого, но все-таки будущего, но он так увлеченно и убедительно об этом говорил, что ему просто нельзя было не верить. Внешне он, конечно, изменился, но его горящие глаза и какая-то немного лукавая улыбка остались прежними. И через несколько секунд его лекции, она уже не замечала в его внешнем виде никаких перемен. Ей уже казалось, что тогда, тридцать пять лет назад, он был точно такой же.
И вот в тот апрельский вечер 2017 года, что-то, видимо, произошло. То ли звезды как-то встали по-особенному, то ли вспышки на Солнце были слишком сильными, но уже с самого утра  она почувствовала, что что-то в природе не так. Ее почему-то весь день знобило, и она никак не могла согреться. Она весь день бродила по дому, кутаясь в плед и не находя себе места. У нее все валилось из рук. Она не могла ни писать, ни рисовать, ей ни с кем не хотелось разговаривать, и она даже пугалась телефонных звонков и уходила куда-нибудь подальше, чтобы только их не слышать. Она догадывалась, что с ней происходит, но никак не хотела этому верить. Она уже решила, что единственный способ справиться с собой, – это куда-нибудь срочно уехать. Но в тот момент, когда она уже собрав сумку и одевшись, подошла к двери, она неожиданно бросила все и пошла к компьютеру.
«Если бы я была закодированным алкоголиком, – со злостью подумала она, – то сейчас бы я напилась вусмерть».
Она, правда, все последнее время уговаривала себя, что уже прошло столько лет, и страсти с обеих сторон давно уже поутихли и ничего уже не может быть страшного и трагического, если два солидных человека, любившие когда-то друг друга, вдруг начнут переписываться.
Но она, конечно, обманывала себя.
«Какие там старые, – кричал ее внутренний голос, – какие 30 лет. Да это мгновение для любящих людей. И страсти, они не то что поутихли, а усилились в тридцать раз».
Тот шквал писем, который свалился на Наташу от Николая, просто ошеломил ее. Она ждала и даже мечтала о чем-то подобном, но она не ожидала  такого количества эпитетов и сравнений, которыми пользовался Николай по отношению к ней. Они зашкаливали за все воображаемые и допустимые нормы, если, конечно, такие нормы существуют вообще. Ей казалось, что его письма граничат с письмами сумасшедшего. И ей даже становилось страшно за Николая. Эмоции, которые копились в его душе все эти годы, вдруг выплеснулись наружу и текли бесконечным потоком и, казалось, им никогда не будет конца.. Наташа отвечала сдержанно и немногословно, пытаясь таким образом снизить накал страстей, но ее простое доброе слово в его воображении усиливалось в тысячу раз, и он продолжал и продолжал в том же духе.
Наташа не могла оставлять письма Николая в компьютере и поэтому переписывала их в общую тетрадь, а электронный вариант тут же стирала. Уже было исписано несколько тетрадей, а поток писем от Николая все не иссякал. И Наташа, наконец, решила, что остановить этот поток может только их личная встреча.
«Все, видно, к этому и шло», – вздохнув, подумала она, и предложила Николаю встретиться в Санкт-Петербурге, куда она скоро должна поехать, чтобы навестить свою дочь.
Николай, прочитав это письмо, почувствовал себя так, как чувствует себя только капитан, ступивший на землю после долгого плавания.
Он тут же придумал себе дело в Петербурге.
– Ты знаешь, – говорил он жене, – в Петербурге, в институте зерна открылась неожиданная перспектива для дальнейшей реализации моей последней идеи. Ведь там гигантский банк данных, ты даже представить себе не можешь, какие могут открыться перспективы.
На следующий день он уже был в Питере. Еще двое суток он ждал приезда Наташи. Они договорились встретиться на Дворцовой площади у Александрийского столпа.
Николай в назначенный день  с утра уже бродил по площади среди сотен туристов и со страхом думал:
«А что, если я не узнаю ее, или она меня».
Но когда она вышла из-под арки Генерального штаба, он это сразу почувствовал. И почувствовал не только сердцем, которое сильно забилось, но он это почувствовал всем телом, каждой своей клеткой, как он чувствовал все эти тридцать пять лет ее существование на нашей планете.
Наташа смело, не раздумывая, шла ему на встречу. Она увидела его сквозь толпу и, наткнувшись взглядом на его такую большую и такую родную фигуру, она вдруг почувствовала, какое-то душевное тепло, которое разлилось по всему ее телу. И вдруг образ Николая стал расплываться – на ее лучистых, как у ребенка, глазах появились слезы. Она не просто плакала – она рыдала и почти бежала ему навстречу. Николай тоже давно заметил ее, но стоял, как вкопанный, на месте и не мог даже пошевелиться. Какой-тот животный страх и одновременно радость, которые, как и положено крайностям, сошлись и сковали его. Но он уже видел, что она совсем не изменилась – та же скромная вечная красота была во всем ее облике. Такой запомнил он ее 35 лет назад, и точно такой же она была сейчас. Они сошлись, как сходятся только морские волны и гранитные скалы. Слезы прямо брызнули из глаз Наташи, когда она оказалась в объятиях Николая. Толпа туристов вокруг них тут же разошлась, и все смотрели на них, как на какое-то чудо. Кому-то даже показалось, что это снимается кино. Наташа прятала свои заплаканные глаза, уткнувшись ему в плечо, а Николай прижимал ее к себе с такой силой и, одновременно, с такой нежностью, которая может накопиться только за вечность.
Они долго еще, обнявшись, стояли на площади, пока толпа не поняла, что это никакое не кино и стала постепенно расходиться. Они тоже постепенно пришли в себя, и уже улыбаясь сквозь слезы, пошли под руку в сторону Мойки.

 

2

            Они прошли всю Мойку, не заметив даже дома, в котором жил последние свои годы Пушкин, прошли всю Миллионную и Марсово поле и, наконец, оказались в Летнем саду. О чем они говорили? Да ни о чем. Говорить о своих детях, мужьях, женах и внуках они не могли. Их как бы в это время не существовало. Говорить о делах, о науке? Но какие дела и какая наука могли сравниться с теми чувствами, которые переполняли их. Для них в то время ничего не существовало, кроме их любви – ни людей, ни архитектуры, ни государства, ни даже всей планеты. Может быть, только Вселенная могла хоть как-то соперничать с их чувствами. И, наверное, поэтому Николай стал говорить об освоении  Вселенной, потому что только она одна может вместить их чувства. Конечно, такие слова, сказанные кем-то другим, могли показаться несколько пафосными и даже смешными, но Наташа так не думала, она прекрасно понимала Николая, так как она испытывала точно такие же чувства. Ей тоже, как и Николаю, стало тесно на этой планете, и поэтому слова Николая о Вселенной ей уже не казались фантастикой.
«Но что нам теперь делать, куда лететь?» – эти мысли все-таки пробивались сквозь ее чувства.
– Куда нам плыть… – процитировала она Александра Сергеевича и снова уткнулась Николаю в плечо.
Без слез она не могла смотреть ему в глаза.
Но постепенно они окончательно успокоились и стали даже шутить и улыбаться, а от одной шутки Николая Наташа даже в голос рассмеялась, чего с ней не случалось уже очень и очень давно. И со стороны они были похожи на очень молодых влюбленных друг в друга людей, и никому в голову не могло придти, что этим влюбленным уже за шестьдесят.
Они уже стали обращать внимание на людей и архитектуру, и, проходя мимо памятника Екатерине  II, Николай вдруг сказал:
– А не пойти ли нам в театр?
– Куда?– спросила Наташа.
– В театр, – сделав жест, ответил Николай, – тем более что  я сто лет не был в театре.
– Пожалуй, – ответила Наташа, а в какой?
– Но, судя по тому, где мы находимся, – стал по-деловому рассуждать Николай, – выбор у нас небольшой, – либо в Александринку, либо в театр Комедии. Ну, так куда, – будем смотреть комедию или трагедию?
Наташа на секунду задумалась и с серьезным лицом строго произнесла:
– Конечно, комедию.
И они почти побежали к переходу через Невский проспект.
Они бродили по фойе театра, ели мороженое и рассматривали фотографии актеров. Иногда они узнавали среди них знакомые лица и тогда они переглядывались и продолжали говорить ни о чем. Им было достаточно того, что они были вместе. Присутствие рядом друг друга казалось им необыкновенным счастьем. Они так давно мечтали об этом, что любые слова были просто лишними. А рассказы о том, что было с ними, когда они не видели друг друга, могли только уменьшить их счастье.
В антракте они пили кофе, ели страшно дорогие бутерброды с красной икрой, и Николай тут же пошутил, сказав, что театр, наверное, больше зарабатывает на бутербродах, чем на билетах, на что Наташа опять в голос рассмеялась, и чуть было не пролила кофе на платье, отчего рассмеялась еще сильнее. Николай не мог налюбоваться на нее, ему в ней нравилось всё: и фигура, и походка, и смех, которого он никогда не слышал, и даже то, как она пьет кофе и откусывает бутерброд, и икринки, словно бусинки, прилипают к ее губам.
Пьеса была очень простой и далеко не гениальной, но актеры играли очень хорошо, и Николай с Наташей смеялись громче всех.
День в Петербурге был в то время гораздо длиннее, чем в Москве, а тем более в Краснодаре, но до белых ночей еще было далеко. Они до самых звезд бродили по городу и долго стояли, обнявшись, у дверей гостиницы, и только одна мысль была в их  головах, – они боялись, что если они сейчас расстанутся, то это расставание опять может затянуться на тридцать пять лет.
Расстались они уже глубокой ночью.
На следующий день они пошли в институт зерна, где у Николая была назначена встреча с заместителем директора по научной работе. В институте Николая знали, как талантливого ученого и автора уже широко в научном мире обсуждаемой биотехнологии. Наташе, как бывшему специалисту в этой области, было всё очень интересно. Замдиректора, как экскурсовод в музее, провел их по институту, рассказывая о его прошлом, настоящем и будущем. Закончил он свою экскурсию в кабинете самого Вавилова, и Наташа с Николаем увидели рабочий стол великого ученого, на котором всё оставалось так, как было при нем. Николай поднял трубку старинного черного телефона и посмотрел за окно, где был виден Исаакиевский собор и памятник Николаю I. После довольно продолжительной паузы, которая всеми была воспринята чуть ли не как минута молчания, между Николаем и замдиректора завязался разговор. Наташа с замиранием сердца и гордостью слушала, как беседуют два профессора и спокойными голосами обсуждают будущее нашей планеты, как простые люди обсуждают планы на завтрашний день. Затем им показали сырьевой банк института, собранный еще самим Вавиловым, и из которого во время ленинградской блокады не было съедено ни одного зерна.
– Это наше будущее, говорил замдиректора, – и не только Земли, но и всей            Вселенной. Ни в одной стране мира нет ничего подобного.
Наташа ходила по институту в обществе двух известных профессоров и думала, а смог ли бы Николай стать тем, кем он стал, если бы он связал тогда свою жизнь со мной. И она не могла ответить на этот вопрос утвердительно. Она представляла их совместную жизнь, как она представляла ее тысячу раз и снова, и снова убеждалась в правильности своего выбора.
«Не смог бы он, – думала она, – да и я тоже не смогла бы быть счастливой, взвалив на свои плечи такой страшный нравственный груз. Мы, только мы с Николаем должны расплачиваться за свои поступки».
Профессора уже давно закончили светскую часть разговора и постепенно, сами того не замечая, переключились на дискуссию. Каждый из них уже отстаивал свою точку зрения и никак не хотел соглашаться ни с одним доводом своего оппонента.
– Да поймите же вы, дорогой мой коллега, – говорил Николай, – уже через 20-30 лет человечество столкнется с проблемами в сельском хозяйстве. Ведь уже сегодня есть регионы на Земле, где люди элементарно голодают, и, используя старые технологии, человечество не решит будущих проблем.
– Но сегодня неизвестно, куда заведут ваши идеи в будущем, – замдиректора сделал паузу, – ведь мы же не знаем, что будет с растениями и животными, если их выключить из естественной среды обитания. Да, это всё очень интересно, как эксперимент. Для науки – это прекрасно, но для растения, не знаю. Ведь вы не можете спросить у растения, согласно ли оно лишиться почвы и естественного света солнца. Ведь растения, как люди – они же живые. Вы ведь не согласитесь заменить вашу супругу  роботом?
Этот аргумент заставил Николая испугаться и задуматься.
«Неужели он что-то знает?» – подумал он.
Но Николай быстро пришел в себя.
«Конечно, он ничего не может знать. Это как раз тот случай, когда больным местом чаще ударяешься, чем здоровым».
– Может быть, вы в чем-то правы, дорогой профессор, – отвечал Николай, – вы теоретики, но вы, как ни странно, ближе к Солнцу, чем к Земле. А я практик. Я вижу положение в нашей стране и вижу, что с ним нужно что-то делать. Может быть, моя технология несовершенна, но только на этом пути я вижу выход из создавшегося положения. Если вы нам не будет помогать, то нам одним не справиться. Ведь человек тоже когда-то был частью природы и жил среди природы, но оторвался от нее и неплохо, надо сказать, себя чувствует.
– Да, – многозначительно произнес профессор, – вы тоже в чем-то правы, – но сколько он потерял на этом пути прогресса и сколько приобрел новых пороков. Вот о чем не надо забывать. Так что уже сегодня наметившаяся тенденция возврата людей к природе заметна невооруженным глазом. И колыбельные цивилизации, которые дожили до наших дней, минуя технический прогресс – это не случайность. Истина – всегда посередине.
Эта последняя мысль профессора как бы поставила точку в споре и Николай, разведя руками, согласился с коллегой и стал благодарить его и прощаться.
– Я думаю, что наши некоторые теоретические разногласия только помогут нам найти истину, – заключил Николай, – и на этой оптимистической ноте разрешите нам проститься и откланяться.
Профессор, прощаясь с Наташей, поцеловал ей руку и сказал, что он был очень рад их знакомству.
Вся эта институтская, какая-то патриархальная академическая атмосфера так не вязалась с той жизнью, какая была вне института и с той жизнью, какую вела Наташа, что ей стало вдруг очень грустно. Она как бы побывала в прошлом, в своей молодости, в которую уже никогда не сможет вернуться. Но Николай был бодр и даже весел. Выйдя из института, он сказал несколько слов в адрес профессора:
– Вот именно на таких людях пока что всё держится, но их в стране остались единицы. И что будет, когда они все уйдут?
Следующий день был воскресным, и Наташа провела его с дочерью.
Николай, оставшись один, не находил себе места.
«Как же я буду жить дальше, – думал он, – если я и дня не могу провести без нее. Желание видеть ее рядом становится каким-то страшным и даже болезненным. Не схожу ли я с ума?»
И он вдруг в голос засмеялся. Ему стало так смешно, что он может сойти с ума от любви, что он сразу успокоился и пришел в себя.
– А ведь по-другому и не должно быть, – как-то твердо произнес он вслух.

 

3

            Три дня, которые судьба отпустила им для встречи, уже прошли. Они сидели в аэропорту и ждали, когда объявят регистрацию на ее рейс. Они молчали. Николай держал Наташу за руку и смотрел ей в глаза. Наконец он встал, сделал несколько быстрых шагов и вернулся на прежнее место.
– Но ты, надеюсь, понимаешь, что мы не можем так вот расстаться.
– Как так, – удивилась Наташа.
– Вот так… ничего не сказав.
Образовалась пауза.
– Дорогой Николай, – было начала Наташа, но Николай ее перебил.
– Нет, теперь ты молчанием не отделаешься. Если я не возьму бразды правления в свои руки, то ты опять исчезнешь и как в прошлый раз окажешься права.
Наташа смотрела в глаза Николаю и молчала.
– Если мы сейчас ничего не решим, то через следующие тридцать лет ты меня можешь здесь уже не застать. Мы уже не просто взрослые люди, мы уже…
Николай не нашел подходящих слов, замолчал и отвернулся.
– Я вот что решил, – энергично заговорил он, – мы должны найти возможность как можно чаще и официально встречаться.
– Что значит официально, – спросила Наташа.
– Так чтобы не врать никому, вот что значит официально, – как-то резко ответил Николай
– Но ты же понимаешь, что это невозможно.
– Тогда мы должны официально сойтись, узаконить нашу совместную жизнь и хотя бы остаток ее, прости, быть вместе.
Наташа взяла Николая за руку и поцеловала ее. Николай не ожидал такого жеста с ее стороны, и у него от неожиданности и от необычности такого поступка выступили слезы.
– Я становлюсь сентиментальным, – тихо сказал он, – это, наверное, возраст. Но мы же имеем право на счастье, хотя бы в конце жизни, – он сделал жест, – ведь мы всё сделали для своих семей, – отдали им всё, но не можем же мы отдать им и свою любовь. Ведь она кроме нас никому не нужна.
Николай еще долго и страстно говорил и доказывал Наташе, что они должны быть вместе, иначе он просто может не выдержать.
– Ведь даже металлы, – говорил он, – разрушаются от усталости, а люди не такие прочные.
Но Наташа не слушала его. Вернее она слушала, но не слышала. От нервного напряжения у нее заложило уши, и его голос сливался в ее сознании в какой-то гул, от которого она никак не могла избавиться. Но хотя она не слышала, что он говорит, но всё прекрасно понимала. Но что она могла ему ответить? Ничего, как и тридцать пять лет назад. Если ему казалось, что за эти годы, они завоевали себе право на свою любовь, то она, как женщина, понимала данную ситуацию с точностью до наоборот. Сейчас они стали еще дальше друг от друга, нежели были тогда, и к великому сожалению Николай не понимал этого и, видимо, никогда не поймет. Единственное, чего ей безумно хотелось, так это дать ему силы понять это и постараться все это пережить, но как это сделать, она не знала, и она только мотала головой из стороны в сторону.
– Нет, – продолжал Николай, – ты не должна так думать. Я понимаю, ты сейчас не в состоянии принимать решение. Да и я, собственно, тоже слишком возбужден. Видишь, нам опять не хватило времени, чтобы поговорить. Но доверься мне, я всё сделаю, я всё придумаю, безвыходных ситуаций не бывает. Мир огромен, я увезу тебя на край света или даже на другую планету, но мы должны быть вместе, понимаешь ли ты это, слышишь ли ты меня?!
Но Наташа была на грани обморока. В ее глазах Николай сначала начал раздваиваться, а потом опять соединяться, а потом вовсе исчез. Но он держал ее за плечи и продолжал свой страстный монолог.
Когда она очнулась, перед ней стояла медсестра в белом халате и насмерть перепуганный Николай.
– Это обыкновенный обморок, – говорила сестра, давая Наташе ватку с нашатырным спиртом, – сейчас всё пройдет. Пульс и давление почти в норме. У вас, когда самолет?
Николай посмотрел на часы, – еще не скоро.
– Но я думаю, она лететь сможет. Вам далеко?
– В Краснодар, – ответил Николай и тихо добавил, – к сожалению.
Увидев Николая успокоенным, Наташа окончательно пришла в себя. Больше они ни о чем серьезном уже не говорили, и Николай, так ни о чем и, не договорившись, проводил ее на самолет.
Дома Николай энергично рассказывал жене о результатах своей поездки, цитировал профессора и камня на камне не оставил от всех его возражений.
– Честно говоря, – уже спокойно с паузами продолжал он, – я не думал, что со стороны старой научной гвардии будут серьезные возражения. Мне казалось, что они уже сложили свое оружие, но как видишь, нет… – но, по правде сказать, – добавил он после паузы, – их аргументы меня заставили задуматься.
Николай вспомнил Наташу, и, произнося последнюю фразу, больше уже думал о ее сомнениях, чем о сомнениях профессора. Как-то в его голове эти два процесса – научный и личный, слились в какой-то новый единый процесс, и у его любви вдруг появились новые материальные или, вернее, бытовые препятствия, а в его научной теории какие-то новые неожиданные духовные. Он уже давно стал замечать в своих рассуждения, что его юношеский материализм как-то стал размываться идеализмом, и он хотя еще не стал на платформу идеалистической философии, но он уже не мог себя считать материалистом в чистом виде. Когда он был дома, то чувствовал, что его любовь к Наташе всё больше и больше вытесняет его быт. Но когда он повстречался с ней, то с ужасом вдруг стал понимать, что дом, семья, быт, наконец, всеми своими немалыми силами вытесняют из его сознания любовь.
«Меня это всё разрывает на части, – думал он, – словно центробежные и центростремительные силы, и я боюсь, что в скором времени я не смогу удерживать их в равновесии».
Но какая-то инерция мышления, которая действовала на его сознание и имела над ним чуть ли не власть, заставляла его действовать в одном направлении.
Николай продолжал писать Наташе письма. Он уже дня не мог прожить, чтобы не сказать ей в очередной раз о своей любви. И она уже не успевала переписывать их в свои тетради, каких уже было несколько. Николай это делал, потому что за 35 лет, которые он молчал, у него накопилось в душе столько нерастраченных эмоций, что он не мог уже держать их внутри себя, когда получил возможность выплеснуть их наружу. При их встрече он почему-то не стал этого делать, ему было достаточно того, что она находилась рядом. И любые слова меркли, когда он просто смотрел на нее. А те полторы тысячи километров, которые теперь разделяли их, заставляли его говорить и говорить ей о своей любви.
Не прошло и дня после их встречи, как Николай прислал Наташе свой план их дальнейшей совместной жизни. В преамбуле, как человек науки, он обосновал необходимость соединения их судеб. Он решил это все зафиксировать документально. Главных доводов было три.
«Первый довод, – писал он, – это наш возраст, который не позволяет нам долго раздумывать. Лет 15 у нас в запасе еще есть, но это время катастрофически сокращается. Второй довод касается уже прожитых лет. Я считаю, что мы всё сделали для своих семей и теперь имеем полное юридическое и моральное право на личное счастье. Третий довод покажется тебе неожиданным. Этим доводом является наша любовь. Это чувство вообще не поддается никакому научному анализу, его нельзя измерить никакими единицами, но о нем столько писали и говорили, что не брать его во внимание мы просто не имеем права. Но любовь, несмотря на такую свою популярность, – писал он, – явление всё-таки очень редкое. И мы не имеем права не подчиняться ей, если жизнь подарила нам это чувство. Мы должны этот алмаз, который упал нам с неба, превратить в бриллиант, иначе он будет потерян для человечества. А я уверен, что каждое настоящее чувство, которое возникает между людьми, двигает человечество вперед. И погубив это чувство, мы остановим процесс развития на Земле, а может и во всей Вселенной. Ведь, кто знает, зачем мы появились на свет, я имею в виду человека, быть может, для того, чтобы научиться любить друг друга. Мы уже не имеем права поступать иначе».
Наташа читала это письмо, и слезы уже просто ручьем лились из ее глаз. Ей почему-то стало страшно за Николая. Она представляла, как он всё рассказывает своей жене, и эта сцена ей казалась страшнее всей мировой драматургии. И она отвечала ему полным согласием на все его планы, но только просила об одном – не торопиться, оставить хоть какое-то время для того, чтобы немного успокоиться.
«Ведь мы нашли друг друга, – писала она, – а это уже очень много. Пускай, нас разделяют километры и годы, но души наши ведь соединены, а это главное».
Но Николаю не терпелось соединить их жизни, и он приступил к реализации своего плана.
Сначала он решил устроить их совместную жизнь в Китае. Это было с его точки зрения, очень оригинальное решение. Он понимал,  что, для того чтобы жить вместе, им нужно уехать как можно дальше, а дальше Китая был только Сириус. В Китае у него были друзья, там его знали и ценили, там можно было легко найти работу, ну, а об остальном и говорить нечего.
«И потом, – думал он, –  десять тысяч километров, которые разделяют Россию и Китай, это как раз то, что может примирить всех. Ведь, как ты любишь говорить, – большое видится на расстоянии. Так что они не смогут не увидеть нашу любовь».
Говоря «они», он имел в виду свою жену и мужа Наташи.
Но Наташа, похвалив его план и, отдав должное его фантазии и особенно поблагодарив его за заботу о ее муже, все-таки от этого варианта отказалась. Свой отказ она объясняла тем, что тогда она будет должна надолго, если не навсегда, расстаться со своими детьми, и, главное, что для Николая оказалось совсем уже неожиданным – лишить их общения с собой.
Николай надолго задумался. Ему Наташа постоянно открывала какие-то новые просторы его сознания, о которых он раньше даже не подозревал. И он, поняв и приняв ее доводы, прислал ей следующий план.
Он переезжает в Краснодарский край, а это для него будет сделать очень просто, так как он давно уже сотрудничает с местными фермерами и на их полях выращивает лекарственные травы для своей фирмы. Их дома могут быть на расстояние каких-нибудь тридцати километров. Все могут жить рядом в отдельных домах. Под словом «всеми», он подразумевал ее мужа, свою жену и себя с Наташей.
Но этот план вызвал у Наташи только улыбку, и она написала Николаю, что ему стало изменять чувство юмора, и что такая непосредственная близость всех станет еще более непреодолимым препятствием для их общения с детьми и внуками.
«Лицом к лицу – детей не увидать», – шутила она, на что Николай, прочитав письмо, только почесал затылок.
«Опять она оказалась и умней и глубже меня», – подумал Николай и прислал ей третий окончательный план.
По этому плану она приезжает  в Москву и поступает в Академию акварели и изящных искусств. Это новое художественное уникальное учебное заведение. Она поступает на факультет дополнительного образования. С дипломом о высшем образовании и дипломом школы искусств, которую она окончила в детстве, ее наверняка примут.
«Тем более, – писал он, – что второе высшее образование у нас в стране теперь платное, и Академия от лишних денег не откажется. Этим мы убиваем, – писал он, – двух зайцев. Во-первых, – мы два года живем вместе в Москве, на официальных, так сказать, началах.. Во-вторых, ты получишь так необходимое тебе для работы образование, и это будет объяснимо и понятно для твоих близких. И не забудь, что твоему сыну еще целый год учиться в Москве».
Этот план был самым реальным, и Наташа не стала отказываться от него, хотя, конечно, у нее были убедительные доводы в несостоятельности и этого плана, но она боялась третьего плана, который мог быть просто уже сумасшедшим. Она все больше и больше начинала бояться за жизнь Николая. Слишком уж много переживаний обрушилось на него в последнее время, и она чувствовала, что нагрузки на его нервную систему были и без того запредельными.
Она согласилась на третий вариант, но с одной поправкой. Она сначала приедет в Москву просто на разовый мастер-класс по живописи, осмотрится, проверит условия жизни и учебы, реакцию близких на все это, и только тогда они примут окончательное решение.

 

4

            Москва просто ошеломила Наташу. Она не была здесь более десяти лет и не узнавала город – чистота, красота, автомобильные развязки, кафе, музеи, небоскребы, Кремль – всё это она видела раньше только на фотографиях и в зарубежном  кино. Академия ее просто покорила – такого она не могла себе даже представить. Это был музей и вуз одновременно – потрясающие аудитории, оборудование, античные слепки, бассейн, актовый зал, кафе и т.д. и т.д.
Наташа была покорена Москвой. Первый день они провели в Кремле, второй просто гуляли по городу, а на третий день, когда они в Академии оформили все документы, уже вечером Наташа неожиданно сообщила Николаю, что она срочно должна уехать. Вопросительный взгляд Николая испугал ее, и она, положив ему руки на грудь, как бы пытаясь не дать ему сделать необдуманного поступка, быстро сказала, что звонил ее муж и сообщил, что он решил поехать на Донбасс, помогать нашим братьям-славянам бороться с националистами.
– Как?! – воскликнул Николай, понимая всю рискованность такого поступка и одновременно понимая, какие последствия этот поступок будет иметь для них.
– Я должна ехать, – спокойно сказала Наташа и посмотрела куда-то в сторону, думая уже о муже и о тех истинных причинах, которые заставили его принять такое решение, – я тебе не рассказывала о наших с ним отношениях, – спокойно продолжала Наташа, – да у нас не было для этого времени и повода. Теперь вот есть. Он по телефону сказал мне, что его поступок – это, наверное, единственный выход из создавшегося положения. Ты вот, наверное, думаешь, что твоя жена ни о чем не догадывается, но ведь это не так. Поверь мне, женщины могут не видеть глазами, не понимать умом, но сердцем не почувствовать они не могут.
– А про какое это создавшееся положение говорит твой муж? – отыскав взгляд Наташи, спросил Николай.
– Вот я об этом и хотела сказать. Конечно, ситуация на Донбассе это главная причина. Он сказал, что как профессиональный военный, он будет консультантом в армии Донбасса. Но есть и еще причина. Это то, что он чувствует передо мной и перед, так рано умершей второй женой, вину и хочет искупить ее такой ценой. И это еще не всё. Есть еще одна причина – это наши с тобой отношения, о которых он, конечно, ничего не знает, но, видимо, как-то чувствует их. Так что видишь, сколько причин, по которым я должна срочно ехать домой. К тому же он говорит, что все дети, словно сговорившись, собрались сейчас дома. А с кем они сговорились, я думаю, тебе понятно.
Николай был просто убит таким сообщением Наташи, так как все его планы, которые он скрупулезно и долго разрабатывал, рушились в одночасье. Он прекрасно понимал, что пока ее муж будет на войне, а на Донбассе, несмотря на периодические затишья, шла настоящая война, она не сможет согласиться ни на какие его условия. Больше того, даже на их встречи теперь вряд ли можно рассчитывать.
«Ну, как же – муж на войне, подвергается каждую минуту смертельной опасности, а она…» – Николай не смог закончить эту фразу.
В их отношениях наступила пауза. И хотя он продолжал ей звонить, а главное писать ей письма, но и разговоры, и письма стали уже гораздо сдержаннее. Он всё меньше писал о своих чувствах и всё больше о своей работе – о целом институте и об экспериментальном объединении в нем, в котором на деле проверялись его идеи. Он даже иногда немного хвастался. Он писал, что придет время, когда его уже не будет на этом свете, а его идеи будут жить, так как именно он заложил фундамент в новое направление в биотехнологии. И даже если он не доживет до триумфа своих идей, то его будут помнить, как основоположника целого направления в науке.
Но такое затишье длилось недолго.
Через несколько месяцев Николай вдруг обрушил на Наташу целый шквал новых писем. Этому шквалу предшествовало двухнедельное его молчание. И этот неожиданный поток писем и звонков можно было сравнить разве что с неожиданным сильным порывом ветра, который вдруг распахивает окна и бьет стекла, и опрокидывает на пол горшки с цветами, что всегда и в жизни, и в искусстве предшествует беде. И это обостренное состояние Николая совпало для Наташи еще и с ранением мужа, правда, не тяжелым, но она естественно страшно переживала за него и собиралась даже уже к нему ехать. Но неожиданный сумасшедший поток писем Николая ее остановил.
Николай уже не просто писал о любви, он рисовал страшные картины их будущего, писал, что их разлука приведет его к полному отупению, и он уже не может заниматься серьезно наукой, и что у него был приступ стенокардии, что врачи сулили ему новые приступы, если он не перестанет так интенсивно работать.
«Но они же ничего не знают о тебе, – кричал он в письмах, – а без тебя мне просто конец».
И в конце каждого письма он не просил, а просто требовал принять, наконец, его предложение руки и сердца и соединить их души навечно.
Наташа со слезами на глазах читала эти письма, но с ужасом понимала, что никакого соединения их судеб сейчас быть не может. Она не писала Николаю о ранении мужа, которое тоже не позволяло ей отвечать согласием, но главное было не в этом. Главное было в том, что Наташа знала гораздо больше, чем мог знать Николай. При всей его ершистости и бойкости лишь она одна знала его глубоко ранимую душу ребенка. И она прекрасно понимала в отличие от Николая, что его душевные силы на исходе, и что он просто не выдержит разрыва со своей женой, детьми и внуками. Ей казалось, что она знает и чувствует Николая гораздо лучше, чем себя. И это его неожиданное возбуждение, эта страсть и энергия, с которой он уже практически требует их соединения, есть не что иное, как агония, это почти предсмертная лихорадка. И если допустить его разрыв с женой, довести его до объяснения с ней, то она знала, что он этого просто не выдержит. Она понимала это, как будто это уже как бы произошло. И когда она, на какое-то мгновение поддалась на уговоры Николая и уже стала писать что-то похожее на согласие, она представила, как Николай решился, наконец, рассказать всё жене. Она увидела эту ужасную картину, она словно провидец, который может предвидеть будущее, увидела, как он, только начав говорить, вдруг схватился за сердце и, словно в него попала пуля, вздрогнул и упал навзничь. Она так испугалась этого видения, что несколько дней не могла ни читать письма Николая, ни писать сама.
Николай эти дни просто сходил с ума. Первый день без ее ответа хоть и с трудом, но пережил. На второй день он начал почти беситься и чтобы не наломать дров, как когда-то в молодости выражался его начальник, на третий день он бросил всё и полетел в Краснодар.
Он уже, конечно, что-то предчувствовал, но он отмахивался от этих предчувствий и даже начинал как-то при этом болезненно смеяться.
– Нет, этого не может быть, – произносил он вслух и боялся в этот момент смотреть на попутчиков или прохожих, – это было бы слишком жестоко.
Но, уже идя по станице, в которой жила Наташа, он словно на стену, наткнулся на страшную мысль. Он остановился и быстро пошел в обратную сторону. Затем он о чем-то поговорил с прохожим и пошел в ту сторону, в которую тот показал ему рукой. Он еще долго блуждал по станице, которая оказалась размером с приличный город и, в конце концов, уже к вечеру пришел на городское кладбище. Стоял июнь. Из-за заборов висели гроздья спелой черешни, а на могилах было много живых цветов, некоторые были просто завалены красными пионами. Николай бродил между оградами и боялся смотреть на фотографии и таблички с фамилиями похороненных. Страшная догадка, которая пришла ему в голову, заставила его прийти на кладбище. Он хотел убедиться, что там нет и не может быть могилы Наташи, так как это было бы сверхнесправедливо. И потом, он боялся прийти к ней в дом и напугать всех своим неожиданным и непрошенным визитом. Он был сильно взволнован, но чем дольше он ходил по кладбищу, тем он становился все спокойнее и спокойнее и, в конце концов, был уже способен трезво рассуждать. Та ситуация, в которой они оказались в жизни, – думал он, – была хоть и фантастическая, но и одновременно, абсолютно естественная и даже единственная для них обоих. Он, встретив Наташу, познал настоящую силу любви, животворящую, позволяющую жить, работать и верить. А главное, познать природу человека, его душу, его совесть, его будущее на этой Земле. Сколько раз Наташа спасала его от самых разных бед – от дурных поступков, от ложного  направления его мыслей, от его безверия. И он вдруг отчетливо стал сознавать, что и сейчас, когда он дошел до какого-то предела своих душевных сил, только она одна могла остановить его на краю бездны и спасти его. Но сейчас для этого нужны были уже сверхъестественные силы, на которые вряд ли способен человек в нашей ситуации, думал Николай. Господь долго наблюдал за нами и никак не мог выбрать, кто же из нас является самым слабым звеном, вырвав которое, он смог бы спасти жизнь всех остальных. Ведь мне уже давно было ясно, что мы находимся в безвыходной ситуации и вместе нам не жить на этом свете. И чем решительнее мы стремились соединить свои жизни, тем ближе кто-то из нас был к смерти. И вот Господь выбрал, конечно, самое слабое звено – меня, – думал Николай.
Но Наташа опередила его.
Николай стоял перед свежей заваленной цветами могилой Наташи.

 

5

            Николай вернулся домой на удивление спокойным и цельным человеком.
Смерть Наташи соединила в нем, наконец, два раздирающих его на части существа. И он наконец-то смог отчетливо сформулировать, что такое наша жизнь на Земле.
«Жизнь – это смерть, а смерть – это жизнь».
И смерть его Наташи стала теперь его жизнью. И одного без другого, оказывается, быть не могло. Он наконец-то понял ее до конца. Он понял, почему он так любил ее. Он понял, что она спасла его, она принесла себя в жертву, в противном случае могли бы погибнуть все.
Но после смерти Наташи он стал чувствовать себя очень одиноким человеком. Ему очень хотелось хоть с кем-то поговорить о ней, но он совершенно не знал с кем. Ведь ее никто из его родных, друзей и сотрудников не знал. В конце концов, он вспомнил отца Спиридона и даже улыбнулся при этом воспоминании. А улыбнулся он тому, что одно время серьезно подумывал предложить Наташе переехать к отцу Спиридону в монастырь. И даже об этом говорил с отцом Спиридоном. Он вспомнил, что даже обрадовался этой идее, как оригинальному выходу из создавшегося положения, но быстро понял, что это была очередная его утопия. Да, это позволило бы им чаще видеться, но эта идея больше решала его проблемы и опять за счет нее. Он даже побоялся ей предложить такой вариант их совместной жизни. Но Николай поехал в монастырь, но отца Спиридона там уже не было. Местные мужики подробно рассказали ему о судьбе настоятеля. Оказывается, игуменья все-таки доехала отца Спиридона, – как выразился один из мужиков в столярной мастерской.
– Его за это дело, – подмигнул мужик  Николаю, – сослали в Троице-Сергиеву Лавру. Живет там, говорят, в отдельной келье. Могли, конечно, сослать и подальше, но учли, видать, его заслуги – смотри,  какой монастырь отгрохал, – и мужик показал рукой  на новый храм, – так что ищи его в Лавре теперь.
Но Николай в Лавру не поехал, а поехал в Петербург, так как, разговаривая с мужиками, он неожиданно вспомнил, что единственный человек в мире, который видел их с Наташей вместе и которому он представлял ее как свою жену, был пожилой профессор из института зерна.
Когда он увидел профессора, он обрадовался ему, как родному. На его расспросы о том, как идут дела, и как претворяется в жизнь его идея, Николай отвечал нехотя и однозначно. Он все ждал, когда тот сам, хотя бы из вежливости спросит о его супруге. И дождался. Профессор, почувствовав, что коллега не совсем расположен сейчас к научным дискуссиям, вдруг спросил:
– А как поживает ваша очаровательная супруга?
От этих слов у Николая в горле встал какой-то ком, и он несколько секунд не мог говорить. Он смотрел на профессора и, как рыба шевелил губами, но ни одного слова произнести не смог. Наконец, Николай, проглотив слюну, сказал, что его супруга уже месяц как умерла…скоропостижно, – добавил он после паузы.
Профессор взял Николая за руку и крепко пожал ее.
Николай в свою очередь пожал профессору руку и, не сказав больше ни слова, покинул институт. Ему было достаточно того, что он назвал Наташу его супругой, и он был бесконечно благодарен ему за это.
А через некоторое время, когда жизнь Николая после таких страшных событий вошла постепенно в обычное русло, он стал писать Наташе письма. Только теперь он не объяснялся ей в любви и не писал, как и за что он ее любит. Он просто писал самые обыкновенные письма, которые пишут друг другу друзья и родственники. Он сообщал ей о том, как идет его работа, давал комментарии политическим событиям, философствовал и как-то написал, что питерский профессор, которого она, надеюсь, помнит, шлет ей привет и самые наилучшие пожелания.
«Он оказался, на удивление прав, – писал Николай, – последние опыты и эксперименты показали, что полностью искусственно сымитировать физиологический процесс роста растений не удается, так что Краснодарский край навсегда останется полноценной единственной житницей России».
И эти письма, так думал Николай, кроме Наташи никто прочитать не сможет, и они будут вечно летать где-то в бесконечном пространстве, но Николай почему-то верил, что рано или поздно они дойдут до адресата, так как он тоже, как когда-то его Наташа, начинал верить в бессмертие души.
А вскоре он поймал себя на мысли, что свою жену Наташку, он стал вдруг называть Наташей, и, называя ее так, стал относиться к ней с еще большей любовью и вниманием.
Муж Наташи через несколько лет вернулся с войны живым и здоровым и приступил к своей прежней работе, и у него с Николаем и его семьей сложились хорошие, как личные, так и деловые отношения.