Александр Поверин

 

Книги и публикации

учебная литература художественная литература публикации в СМИ статьи А.Поверина

 

Стихотворения

переводы с итальянского, А.И.Поверин.

 

Предисловие от переводчика



      Я познакомился с Моникой Гуэрра в сентябре прошлого года и неожиданным образом. Мы приехали на родину фаянса в город Фаэнца – это на севере Италии в провинции Эмилия-Романья,  обучаться у итальянских мастеров их традиционной росписи керамики. Чем, как известно, Италия славится уже не одну сотню лет. И вот в рамках культурной программ нашего пребывания в Италии в замечательном небольшом городке Тредоцио, что в тридцати километров от Фаэнцы,  для нас организовали поэтический вечер. И на этом вечере, который проходил  в старинном замке, под звуки гитары и видеоряда пейзажей, окружающих Тредоцио, читала стихи местная поэтесса. Эта, как вы уже, надеюсь, догадались, и была Моника Гуэрра. Для нас это было неожиданно и поэтому вдвойне интересно. Для русских гончаров  в замке читала свои стихи итальянская поэтесса. Что может быть экзотичнее. Пейзажи, которые появлялись на белой стене замка, очень были похожи на русские. Та же весна, лето, осень и даже зима. В этих краях, а это уже предгорье Альп, тоже бывает зима. Стихи Моники синхронно переводили на русский язык две замечательные переводчицы с русскими и белорусскими корнями – Марина Кооп и Елена Галахова. Я впервые слушал стихи на итальянском языке, и ощущение у меня было, по меньшей мере, странное. До меня доносились какие-то мелодичные звуки, лишенные привычных для стихов ритма и рифмы и похожие скорее на звуки отдаленной песни, смысл слов которой не понимаешь, так как ветер доносит только отдельные звуки. И когда я слышал перевод стихов на русский язык, то, несмотря на его подстрочность, если так можно выразиться, смысл стихов чудесным образом ложился на воображаемую картину. Он как бы сливался с той отдаленной музыкой, которая лилась из уст Моники. И мне вдруг захотелось услышать эту песню, как бы полностью, на родном языке. Уж очень это все напоминало Россию, стоило только закрыть глаза. Да, да, мне захотелось, чтобы автор пропел свои песни по-русски. Я даже улыбнулся этой своей фантастичной мысли.  И я скажу больше, мне даже казалось тогда, что Моника читает свои стихи по-русски, и из-за удаленности до меня доносились только отдельные звуки и именно  поэтому я ее не понимал. И вдруг, Симона Берарди, преподаватель русского языка, профессор Болонского университета, создатель Экстра Класс Италия, организации, которая проводит курс обучения русскому языку в Тредоцио, и одна из организаторов нашей поездки в Италию, предложила мне почитать свои стихи. А дело в том, что в качестве сувенира я дарил итальянским друзьям книгу своих стихов. Я никак не ожидал такого поворота событий. И я естественно, как это у нас принято в таких случаях, стал вежливо отказываться, приводя массу причин,  по которым я не мог этого сделать. Но все мои отговорки вызывали только улыбки и это видимо потому, что они думали, что я просто благодарю их за такое предложение. И как вы уже догадались, все мои отговорки не были приняты во внимание. Ну, во-первых, в аудитории было достаточно русскоязычных гостей, во-вторых, трое из присутствующих в совершенстве владели и итальянским и русским языком, в-третьих, у кого-то тут же нашелся томик моих стихов, и в-четвертых, ко мне сразу с нескольких сторон протянулись руки с предлагаемыми очками. Мне ничего не оставалось делать, как читать свои стихи. Но все это я рассказываю только для того, чтобы сказать следующее. Прежде чем, я начал читать свои стихи, я, конечно, поблагодарил Монику за ее выступление и сказал несколько искренних комплементов и ей, и ее стихам. И вдруг, совершенно неожиданно для себя, я сказал, что слушая стихи Моники, у меня даже появилось желание перевести их на русский язык. Это предложение было так естественно для той ситуации, и я не думал, что оно может иметь какие-либо последствия. Это мое предложение было высказано больше в качестве своеобразного комплемента стихам Моники. Но эти мои слова были встречены бурными и продолжительными аплодисментами, что даже напомнило мне наше недавнее прошлое. И честно признаюсь, я думал, что на этом все и закончится. Но как вы видите по той книге, что вы держите в руках, я сильно ошибался.

 

      Предваряя свое выступление, и, пытаясь как-то развеселить аудиторию, я рассказал, что первое знакомство с итальянской поэзией у меня  произошло несколько лет назад, когда мы с супругой остановились в Фаэнце в гостинице «Виктория» на улице Гарибальди в номере, где в позапрошлом уже веке останавливался выдающийся итальянский поэт Джозуэ Кардуччи. Позже мне рассказали, что это обычный рекламный прием  и что Кардуччи не хватило бы жизни, чтобы останавливаться во всех гостиницах, где висит табличка, свидетельствующая о его пребывании в ней. Потом я не удержался и похвастался неожиданным подарком судьбы, который она мне преподнесла в виде знакомства с выдающимся итальянским поэтом и кинодраматургом Тонино Гуэрра. Он в то время проживал недалеко от Фаэнцы в городе Пеннабили.  И я прочитал его знаменитое стихотворение, которое он написал, когда вышел на свободу из концлагеря после окончания Второй мировой войны. Стихотворение короткое и я его почти дословно приведу по памяти. «Я много раз был счастлив, но никогда не был я так счастлив, когда, выйдя на свободу из концлагеря и увидев бабочку, я не захотел ее съесть». И каково было мое удивление, когда в конце вечера, уже прощаясь, Моника вдруг сказала, что прочитанное мною стихотворение Тонино, ее любимое стихотворение этого замечательного поэта. И еще она сказала удивительную вещь. Оказывается, это стихотворение просто преследует ее по жизни. И даже сегодня на этот вечер  она хотела надеть галстук-бабочку и не успела, но  стихотворение о бабочке все равно прозвучало в моем исполнении.  И я уже потом, узнав многое из биографии Моники, понял, что у нее и Тонино много общего, и это несмотря на такую разницу в возрасте. Они не просто однофамильцы. И если в фамилии Гуэрра звучит слово «война», то в имени Моники для меня главное слово Ника – богиня Победы.

 

      Дальнейшее наше общение, а затем переписка, раскрыли для меня удивительную судьбу Моники, которая, надеюсь, будет понятна читателю и из ее стихов. Ее сложное детство, учеба в Америке, скитание по миру вместе с замечательным мужем Мануэле, с которым они поразительным образом составляют одно целое. И даже некоторая солидность Мануэле состоялась на мой взгляд благодаря миниатюрности Моники.  Они объездили весь мир в поисках своего места в жизни,  и нашли его у себя на родине  в Фаэнце. У нас в России в таких случаях говорят – где родился, там и пригодился.

 

      А затем была поездка в Россию, в Москву и в Санкт-Петербург. Надо сказать, что многим итальянцам не хватает на родине снега. Тонино Гуэрра, например, по совету своего друга психолога поехал в Россию за снегом и благодаря этому излечился от тоски, которая стала одолевать его на родине. Кстати там он познакомился с Лорой Яблочкиной, которая стала впоследствии его женой. Вот и наши итальянские друзья Симона Берарди, Карло Бенедетти, Андреа Суччи, Марина Кооп, Моника и Мануэле приехали в заснеженную и морозную Москву. Полные тележки чемоданов, из-за которых виднелись их счастливые лица, выкатили они в зал ожидания. Боялись замерзнуть и поэтому везли все, что у них есть из теплой одежды. Нам русским не хватало при встрече третьего традиционного поцелуя. Итальянцы здороваясь, целуются дважды, но зато в несколько раз чаще, чем мы. Стоял морозный январь, и Москва еще была в новогоднем убранстве и в целом была похожа на новогоднюю елку. Конечно, о своих впечатлениях о России они должны рассказать сами. Я только скажу, что расставалась Моника с Москвой со слезами на глазах. «Священная геометрия», – это дословный перевод Марины строки Моники о Москве. Так родились стихи о России.

 

      Наши разговоры, конечно, касались и теории поэтического перевода. Я имел в этом деле уже некоторый опыт. Я переводил с немецкого стихи Райнера Мария Рильке  и два года был членом семинара переводчиков при Союзе писателей СССР, который вел великий переводчик и поэт серебряного века Аркадий Акимович Штейнберг. Я довольно витиевато рассуждал о сложности этого вида творчества. Я говорил, что по большому счету любое творчество это есть своеобразный перевод с одного материала в другой – с языка на язык, пейзажа на холст, музыки жизни на музыкальную гармонию, ну и так далее, и так далее. Главная же моя мысль, которую я пытался донести до Моники, заключалась в том, что перевести адекватно  одно стихотворение невозможно даже теоретически, но возможно перевести поэта в целом. Ей эта мысль очень понравилась. Она была ей близка. И это меня тогда вдохновило. Дело в том, что среди переводчиков поэзии существует как бы два типа. В самом общем о них представлении, можно сказать, что одни пытаются как можно точнее передать смысл стихотворения, а другие сохранить то поэтическое впечатление, которое остается после его прочтения. Ведь при переводе стихов происходит своеобразная борьба между смыслом и чувством. И чем ближе перевод к подлиннику по смыслу, тем он дальше от поэзии, а чем ближе к поэзии, тем дальше от смысла. Тут, как в механике работает своеобразный принцип рычага. И совместить смысл и поэтичность очень сложно, если возможно вообще. И таким образом, при переводе нужно найти тот разумный компромисс между смыслом и чувством, который позволил бы называть перевод стихами переводимого автора. При поисках такого компромисса, конечно, возможны потери, но возможны и приобретения. Важно чтобы эти приобретения были адекватны, как переводимому поэту, так и языку автора. Члены семинара  Штейнберга любили шутить по этому поводу, говоря, что перевод, – он как жена, – чем некрасивее, тем вернее.

 

      Переводить стихи с итальянского не сложнее, чем с любого другого языка. Но нам трудно переводить  итальянский темперамент и особенно трудно заключить его в строгую  классическую форму стиха. Стихи Моники порой клокочут, как гейзеры или  извергаются как вулкан. И никто, кроме нее не знает, когда это все произойдет. Ее темперамент непредсказуем.  Моника не говорит образами, а дышит ими. Поэтому иногда, кажется, что она задыхается от избытка чувств, а иногда, что она затаила дыхание от избытка пережитого. Отсюда и «лохмотья слов, огрызки фраз». Читая ее стихи, порой, слышишь жесты и видишь паузы, которыми она помогает себе высказать самое сокровенное. И мне хотелось в своих переводах овеществить эти паузы и жесты и придать им привычную для русского уха и глаза форму. От этого и ритм и рифма, которые конечно порой рождают и новый смысл, то есть те приобретения, о которых я уже говорил. Но это не совсем новый смысл, это надсмысл, который витает над поэзией Моники Гуэрра.

 

      По-русски наши критики назвали бы ее самородком. Этаким Ван Гогом или Пиросмани в поэзии.  Ее поэзия лишена каких либо штампов и даже устойчивых словосочетаний. Свобода передачи чувств доведена ей почти до абсурда. Но ведь именно на краю бездны рождается правда.

 

      Спонтанность ее мышления не дает возможности разуму упорядочивать чувства и поэтому она не в состоянии привести их к классической форме. Да этого и не требует современная традиция итальянской поэзии. А ведь даже так называемый белый стих или верлибр на русском языке имеет довольно четкую ритмическую форму. Моника лишила свои чувства даже этой довольно свободной ритмической формы. Ритм ее стихов просто непредсказуем. В русской поэтической традиции такая спонтанность часто воспринимается как излишняя свобода, а порой просто как небрежность. И поэтому я, как переводчик, в меру сил, конечно, попытался привести чувства Моники к русским поэтическим традициям. Ведь читать то их будут русские люди, которым такая свобода изложения может просто помешать понять смысл стихотворения. Даже великие наши предшественники, такие как Цветаева или Хлебников, например, умудрялись свои такие свободные чувства облекать в классические поэтические формы. Потому как художественная форма это не прихоть Художника, а сугубо природное и я бы даже сказал, историческое явление, как форма гор, рек, деревьев, которые мы воспринимаем и понимаем благодаря их форме. И, как правило, именно форма руководит содержанием и делает произведение тем, чем оно должно стать. Так двенадцати строчная строфа «Евгения Онегина» А.С.Пушкина сделала помимо воли автора из памфлета роман в стихах. И я невольно, следуя русским поэтическим традициям, итальянскую непосредственность и правду переводил на русскую вещественность и ясность.

 

      Заканчивая  это спонтанное предисловие, чему я невольно научился видимо у Моники, я вспомнил их с Мануэле замечательный дом, в котором они живут вместе со своими двумя дочерьми. С каким безупречным итальянским вкусом обустроен этот дом, построенный еще в XIII веке. С какой бережностью к прошлому он отреставрирован. Их дом – это прекрасный пример сосуществования разных эпох под одной крышей. Это  прекрасный пример того как  могут уживаться друг с другом традиции и современность. В Италии прошлое переходит в настоящее и устремляется в будущее так же естественно, как  лето переходит в осень, а осень в зиму.  Им не нужно ничего возрождать, чем перманентно занимаемся мы. Они пережили одно Великое Возрождение, и этого и им, и всему миру хватило на все времена. Прошлое и настоящее идут в Италии рука об руку как влюбленные или люди разных поколений.    

 

      Не могу в конце не сказать, что перевод стихов на другой язык всегда обогащает как поэта, так и его поэзию. Ведь благодаря этому творческому процессу стихи как бы рождаются второй раз, только в несколько другой ипостаси. Вскрываются какие-то глубинные потусторонние пласты души поэта. Его стихи соприкасаясь с другим языком как бы касаются праязыка и того времени, когда все мы жители планеты Земля говорили на одном языке и нам не нужен был переводчик. Очень может быть, что когда-нибудь мы вернемся к этому блаженному времени, ведь как жизнь умнее человека, так и язык, порой, умнее поэта.

 

      И последнее, что я должен сказать, как переводчик стихов Моники Гуэрра. Эта общая наша творческая работа, а я имею здесь в виду Марину Кооп, которая делала подстрочник и давала свои такие тонкие и профессиональные комментарии, сама Моника, которая своими пояснениями погружала меня в ту атмосферу, в которой рождались ее стихи, сделала для меня очень много. Я почувствовал, как в итальянской поэзии отражается современная жизнь, как глубоки корни итальянской культуры и как они питают современную жизнь и отражаются в произведениях искусства и литературы, и как это все созвучно и нашей русской жизни и поэзии. Прорастут ли стихи Моники на русской почве, покажет время. От итальянского солнца и воздуха они уже оторвались, но хватит ли им русского тепла и света!?..

 

 

 

 

Моника Гуэрра

Перевод  Александра Поверина

 

Нищета

(первый вариант)

 

Я нищета, но ей я не чета…
Я в нищете жила,
Но не была я нищей.
Мне нищета была
Осколком бытия, –
Что было для меня
Когда-то пищей.

 

Пусть для кого-то
Бедность – дно.
А для меня  – лишь ветхая одежда.
Хоть видела всегда одно –
Огонь и пепел, но жила надежда!

 

Лохмотья, как обрывки фраз,
Будили мне воображенье,
Но каждый раз, но каждый раз
Терпела пораженье.

 

Там мать не любит даже ту,
Что в муках родила когда-то.
Там плотью кормят нищету,
Как пулями солдата.

 

Я знала нищету измен,
Предательств и разлуки,
Но поднимаясь вновь с колен,
Я подавала руки.

 

Бессонны ночи в нищете,
Но как забыть мне ночи эти…
И чем влажнее очи в темноте,
Тем взгляд яснее на рассвете.

 

 

Нищета

(второй вариант)

 

А я – осколок бытия.
Как стоптанный сапог,
Иль порванное голенище.
Но видит Бог, но видит Бог,
Какой была я нищей.

 

Пусть для кого-то
Бедность – дно,
И ветхие одежды.
А для меня одно,
Всегда одно –
Огонь и пепел –
И сейчас и прежде.

 

Лохмотья слов, огрызки фраз
Мне были нищетою.
Твердили мне в урочный час,
Что я другой судьбы не стою.

 

Там мать не знала даже ту,
Что в муках родила когда-то.
Кормил там отчим эту нищету,
Как пулями солдата.

 

Я знала нищету измен,
Предательств и разлуки.
Я знала этот жуткий плен,
И эти муки.

 

Бессонны ночи в этой нищете,
Но как забыть мне ночи эти.
И чем глаза влажнее в темноте.
Тем взгляд был зорче на рассвете.

 

 

Яблоня

 

Я яблоня и, подчиняясь урожаю,
Я каждый год плоды рожаю.

 

И радуюсь, когда однажды
Мой плод  вам голод утолит и жажду.

 

И улыбнусь, когда мой кислый вкус
Коснется ваших сладких уст.

 

И хохочу, когда  не спелый плод
Сведет вдруг горечью ваш рот.

 

И я скорблю, когда мой плод надкушен
И брошен прочь, –  мне наплевали в душу.

 

И каждой ночью жду в саду рассвета,
И от садовника не жду ответа.

 

 

В школе поэзии

 

Я чувствовала себя, порой, птицей,
Которую заново стали учить летать.

Или я чувствовала себя настенными часами,
Которые завели, но забыли перевести стрелки.

 

Или я чувствовала себя яблоней,
Которую пересадили, и она перестала приносить плоды.

 

А иногда я чувствовала себя там просто продавщицей слов.
Но как можно узнать, сколько весит слово?

 

Как!?

 

И когда я сказала, что этого знать невозможно,
Мне ответили, что я просто не знаю жизни, и что…

 

И от страха услышать самое ужасное
Я заплакала.  Но сквозь слезы писала:

 

Стихи – это своеобразная стихия.
И разве может ошибаться море, когда оно бушует?
И разве могут ошибаться горы, когда они истекают лавой?
И разве может ошибаться небо, покрывая себя мглой?
И вообще, разве можно научить человека смеяться и плакать?!

 

 

Поэт

 

Улавливает
Мысли
Слов.

 

Какой
Божественный
Улов...

 

 

Поэт

 

Освобождает
Мысль
От звука.

 

Какая
Мука...

 

 

Поэт

 

Он голос
Заблудившихся
В глуши.

 

Он - свет
Во тьме
Твоей души...

 

 

Я пишу

 

Когда при лунном свете
Плыву в потоке слов,
И тянет свои сети
Небесный Рыболов,

 

Смеется тихо небо
Над сгорбленною мной,
И превращает небыль
Мой разум в сон ночной...

 

Вдруг скрипнули ворота –
Открылась  бездна сна.
А там, за поворотом –
Весна, весна.

 

И тихо, без истерик,
В лесной глуши,
Душа сошла на берег.
И не души…

 

А утром, все сначала:
Слова, слова.
А за окном звучала
Молва-а-а…

 

 

В тишине аллей
(прогулки в сумерках)

 

Я время мерила шагами –
Чем дальше, тем быстрей.
Я окольцована годами
Растущей памяти моей.

 

И шаг за шагом, словно год за годом,
Проходит жизнь в тени аллей.
Под этим вечным небосводом
При лунном свете фонарей.

 

И с каждым шагом истина дороже.
Проходит жизнь, как траурный обряд.
И я взываю: «Боже! Боже!»
И мне вдруг кажется, что Он мне рад.

 

Но с каждым шагом жизнь короче,
Хоть нет у времени конца.
И, может быть, что этой ночью
Я вдруг увижу лик Отца…

 

Но я еще на этом свете –
Стою меж небом и судьбой.
И небо тает на рассвете,
И мир вдруг – желто-голубой.

 

И пахнет молоком и хлебом,
И в окнах свет счастливых лиц.
И где б ты в этой жизни не был,
Твой дом Земля без улиц и границ.

 

 

Пустота

 

Громады белых облаков
Растаяли, как свечи.
Под листопад моих стихов
Уходит в вечность звук шагов
Прощальной речи.

 

И мне себя уже не жаль.
Взвалила я свою печаль
Судьбе на плечи.

 

 

Москва

 

Это было как во сне -
Ты медленно подходишь к закрытой двери,
И она вдруг открывается,
И ты, затаив дыхание, замираешь от удивления...
Так мне открылась Москва -
Это гигантская снежинка
Со сломанным куполами горизонтом.

 

 

Мы все, порой, неисцелимы.

 

Мы все, порой, неисцелимы.
И страшно нам
Открыть глаза
На то, что мы,
Как пилигримы
Идем по жизни,
И гроза
Пугает нас,
Но этой ночью
Я страх оставила.
Луна
Сияет светом
Мне порочным.
Я часть чего-то?
Я – одна?..

 

А утром просветлели лица,
И я готова над врагом
Склониться тихо
И молиться –
Так молния прощает гром.

 

И что бы я могла поведать
Тебе, мной избранный народ,
Когда бы беды
И победы
Не затыкали бы мне рот.

 

И не узнала бы, что в жизни
Помимо дней постылых,
Есть
Любовь к врагам,
Любовь к отчизне
И вечная Благая
Весть.

 

 

В Тредоцио

 

Настолько небо голубое,
Что не дает тебе покоя.

 

 

Неуловимое чудо

 

Когда шумит
Зеленый лес,
Душа касается
Небес.

 

Но остается
Много лет
В душе моей
Звериный след.

 

И как корова,
Чуть дыша,
Под небом телится
Душа.

 

И на меня
Глядит с небес
Не то Пастух, не то
Злой Бес.

 

Но все едино,
Все – во мне.
Я как Кентавр,
Я – на коне!?..

 

 

Моя родословная

 

Прабабушку мою война
Застала за вязаньем.
И где-то там её весна,
И первые признанья.

 

И нареченная войной,
На цыпочках ступая,
Моя судьба с тех пор за мной
Плетется, как слепая.

 

 

Женщина из Тредоцио

 

Разговоры, разговоры, –
Бабья болтовня.
Дети, внуки и укоры,
Вечная стряпня.

 

И беседы со скотиной,
Полоскание в реке.
Вены, словно паутина,
На её руке.

 

 

Тредоцио. Природа  вещей.


Когда я однажды стояла на террасе своего дома,
И меня окружала вереница холмов,
Я вдруг подумала, что, в сущности,
Каждая вещь имеет свое предназначение.
И такая очевидная мысль
Открыла мне простую истину, –
Что нужно нести свой крест
Каким бы тяжёлым он ни казался.
И это не может помешать
Наслаждаться жизнью.
И как не бывает
Счастья без горя,
Так не может быть
И гармонии без тайны.

 

 

В Тредоцио

 

Бельё ожило на ветру,
Над старым садом поутру.

 

Ведь свежесть чистого белья  –
Есть отраженье бытия.

 

А я в запущенном саду
Себя когда-нибудь найду?..

 

 

В Тредоцио. С террасы.

 

Над нами белое бельё,
Как поражение моё?..

 

И лунный свет от фонарей
Сквозь строчки согнутых ветвей.

 

И в этой тишине из слов
Упругий шелест белых строф.

 

 

Весна

 

На горизонт развешена природа,
Как радужных цветов бельё.
Моё родное время года  –
Надежда и призвание моё.

 

 

Калейдоскоп

 

Природа дарит красоту…
Кому? За что?
И розу ту?
И тот лимон?
И тот жасмин,
Что приуныл вдруг?
Рядом с ним
Горит герань, как от стыда.
Кому она сказала: «Да»?

 

И так красива и светла
Вся геометрия стекла.

 

 

В Тредоцио. Из окна.

 

И опять я стою
У подножия дня.
Где-то птицы поют
И цикады звенят.

 

И я слышу собак
Надоедливый лай.
Не пойму я никак –
Это ад или рай?

 

 

Настало время

 

В конце тоннеля
Белый свет.
Он как спасительный
Рассвет.
Освободит от сонных
Пут.
Слова и помыслы
Растут,
Как паутина веток.
Тут
Лишь гробовая
Тишина.
Падение, как взлёт –
Одна…
И вот в преддверии любви
Ты к Богу, к Богу воззови!
А этот свет, и этот путь,
И есть божественная суть?

 

 

Настоящее прошлое

 

Я между небом и землей –
И только бездна подо мной.
И страшно с этой высоты
Смотреть на жизнь до немоты.
Но аромат родной земли,
Как колокольный звон вдали…

 

И жизнь, как в золотом дворце,
С улыбкой адской на лице.
Никто не видит всех гримас,
Что вижу в зеркале подчас.
И сердце стонет от тоски.
И как в огне – трещат виски.

 

Теперь я здесь – в родном краю.
Вся в ожидании стою.
Как завершится вечный круг
Несчастий, радостей и мук?
Чем обернется для меня
Всё чудо завтрашнего дня?!

 

 

Бессмертие

 

И каждый раз
Я разрываю в клочья,
Как будто сердце,
Черные листы.
И умираю
Каждой ночью,
И воскресаю утром –
Ты!?

 

Благодарю  Тебя! –
Кричала.
Свою судьбу
За свой приход.
Я пью зарю
За новое начало.
И выпью я закат
За свой уход…

 

 

Странные люди, люди.

 

Как так случается,
Что люди
Вдруг видят всю меня
Насквозь?
И то,  что было у меня
И то, что будет.
Что так порой
Смешно,
До слез.
Как так случается,
Что люди
Вдруг слышат стук
Других сердец.
И все простят,
И не осудят,
И пожалеют,
Наконец.
Как так случается?
Не знаю.
Но знаю точно
Чистотой,
Теплом души
Все понимают
И утешают
Простотой.

 

 

Другие берега

 

Как-то случайно я отломила краюху хлеба,
И, словно крошки, вдруг просто посыпались воспоминанья.
Этот простой и обыденный жест
Вдруг родил целый сонм абсолютно цельных образов.
И мне показалось, что даже хлеб, который я держала в руках,
Вспомнил свое прошлое. Он вспомнил, как наливался соком его колос,
И он на фоне голубого неба был похож на восходящее солнце.
Сердце мое от всего этого сжалось в кулак,
И, казалось, истекало кровью, словно выжитый плод граната.
И вдруг Он очень спокойно и серьезно сказал:
«Главное, чтобы ты не смотря ни на что не сдавалась,
Потому что все, пережитое тобой, того стоит.
И что мы разделены всего лишь потоком времени,
И смотрим друг на друга с разных берегов».
И еще он сказал, что смерти – нет,
Так как нельзя ничего знать о том,
Чего ты никогда не увидишь.

 

 

Романья

 

Там, соблюдая лунный календарь,
Плоды краснеют, как и встарь.

 

Вдали видны зеленые холмы,
Как хор монахов, что поют псалмы.

 

И волны – тысячи зеленых глаз
С своих вершин глядят на нас.

 

 

О Музе

 

Она приходит ночью
В объятиях луны.
Танцует и хохочет,
Не чувствуя вины.

 

В каких-то белых перьях,
И, глядя свысока.
От веры до неверья, –
У ней – одна строка.

 

И требует признанья
У самой кромки сна.
Какое наказанье –
Весна!..

 

 

В провинции

 

Здесь ничего не происходит –
Лишь ходят сплетни по домам.
Восходит солнце и заходит
То тут, то там. То тут, то там.

 

Друг друга знают здесь по сумкам
Гораздо лучше, чем в лицо.
С портфелем – будешь недоумком,
А с дипломатом – подлецом.

 

Там время года по одежде
Определяют, как нигде.
А обнаженная небрежность
Есть знак того – что? как? и где?                                                                       

 

 

Счастливая

 

И все-таки я думала, что именно здесь
Я буду чувствовать себя счастливой.
Но оказалось, что счастье –
Это не место,
И даже не время.
И неважно какое –
Прошлое или настоящее.
Счастье – это всего лишь движение –
Возвышенные степенные шаги,
Которые придают ритм моему сердцу.
Счастье – это когда моя маленькая балерина,
Словно снежинка плавно опускается на Землю.

 

 

Счастье

 

Настало время,
И закат
Вдруг прорывается
Сквозь пальцы.
И бьют деревья
В свой набат
В порыве ветра.
Мы – скитальцы.

 

Как хочется мне
Быть такой…
Не знаю, ну,
Подобной лани.
А счастье,  –
Не достать рукой.
Оно – в отсутствие
Желаний.