Александр Поверин

 

Книги и публикации

учебная литература художественная литература публикации в СМИ статьи А.Поверина

 

Порок нашего времени
или
Рассказ лживого человека

(рассказ)

 

«Никто не может быть чем-нибудь

или достигнуть чего-нибудь,

не быв, сначала, самим собой»

Ф.М Достоевский «Записные книжки».

 

 

Я не помню того момента, когда я стал отличать правду ото лжи. «И отделил Бог свет от тьмы». Это примерно то же самое – для меня, по крайней мере. А ведь было время, когда  человечество не знало о существовании лжи. О! Какое это было блаженное состояние. Тогда для человека жизнь была едина и неделима. И понятие «совесть» было также неопределенно и неуловимо, как запах холода или цвет жары. То есть оно, наверное, существовало, но ему не было имени, как химическому элементу до его открытия учеными. Чем-то это мне напоминает могилу неизвестного солдата. И вроде бы он был – вот же могила и, одновременно, его не было, так как мы не знаем его имени.

 

И конечно, правду ото лжи отделил человек по природе своей лживый. Ведь для правдивого человека, или, как его еще называют, честного, лжи как бы не существует. И даже это «как бы» ему покажется лишним. Ну, да Бог с ним, с честным. Я лично считаю, что не лжи не существует, а правды. И так называемые честные люди живут в каком-то искусственном ими самими выдуманном мире. Это мир книг и искусства. Был даже такой журнал «Мир искусства», вот они все из этого журнала. Мир без вранья – как вульгарно называют люди иногда ложь, это все равно, что предложение без определений, наречий и обстоятельств – одни существительные и глаголы. Ну и что? Можно изъясняться на таком языке? А любое определение – это уже не совсем правда. Даже называя свет белым, очень трудно оставаться правдивым, а что говорить, если вы  этим эпитетом определяете слова «гвардия», «билет», или «горячка». Чехов сказал, что интеллигентный человек не врет даже в мелочах. Допустим он прав. Ну, и где она теперь, интеллигенция? Да была ли она вообще? По-моему, это тоже вымысел. Или такая редкость, что и говорить об этом смешно. Как о белой вороне. Опять, кстати, «белая».

 

Конечно, в этой моей затее есть некоторое лукавство. Каждый может сказать, что «исповедь» – это все-таки «правда», а какая же правда может быть у лживого человека. Что я на это могу сказать – воспринимайте тогда все, мною сказанное, как ложь, и тогда все, что я утаил, будет правдой. Но это я все пишу для честных, так сказать, людей. Для нормальных людей все это не имеет никакого смысла. Они прекрасно понимают, что любая исповедь – это тоже ложь, только ложь уже в последней инстанции. Бойтесь откровения – это последняя стадия нашей лжи, сказал поэт.

 

Сам я ложь от правды не отличаю, то есть я, конечно, понимаю, когда я лгу, а когда нет, но просто и ложь, и так называемая правда для меня имеют одинаковое значение. И только в зависимости от обстоятельств я либо лгу, либо не лгу. Больше того, когда я не лгу, то чувствую себя как-то неуютно, как в комнате с дурным запахом. Ну, во-первых, от этого всегда происходят какие-нибудь несчастья, а во-вторых, я чувствую, что этим я чего-то лишаю себя, что потом мне придется  в десять раз больше врать, чтобы достичь того, чего я мог достичь совсем безобидной ложью. Так что вот вам  мой совет или, если хотите, даже заповедь – лучше отделаться маленькой ложью, так как, сказав правду, вы обрекаете себя в дальнейшем на большую ложь, из которой вы уже не выкарабкаетесь никогда. Не питайте иллюзий, не ищите правды. Ее нет и не может быть. Ибо если бы она была, то, как следствие, была бы и доброта, и красота, и счастье, наконец. Но если вы счастливы, то плюньте мне в лицо и бросьте в огонь мою исповедь. Но я уверен, что вы не сделаете ни того, ни другого. В том-то и дело, что счастье, может быть, и есть, но только это не состояние и не что-то ощутимое – богатство или любовь, счастье –  это всего лишь глагол в прошедшем времени. Ощутить его нельзя – можно только сожалеть о его отсутствии. Счастье – это дырочная проводимость, если вы хоть что-то знаете о полупроводниках. Но вернемся к правде. Вот вы все говорите: какой чистый воздух. А воздух, даже самый чистый, состоит на 75 процентов из азота, так что чистый воздух – это такая же иллюзия, как и правда. Она, может быть, и есть, но на 75 процентов она состоит изо лжи. И это замечательно. Если дышать чистым кислородом, то можно погибнуть. Та же участь ждет и человечество, если оно начнет говорить только правду. Вы опять скажете, что я сам себе противоречу. И я вас понимаю – говорю сначала, что правды нет, и тут же – если люди будут говорить одну правду. Но это же все нужно правильно понимать. Да, я употребляю иногда слово «правда», но это слово для меня не больше чем термин, как, впрочем, любое слово, первоначальный смысл которого со временем исчезает. И слово становится похожим на стертую монету, о достоинстве которой можно только гадать. И из этих утративших свое истинное значение слов мы строим фразы и хотим донести определенный смысл. Так о какой такой правде идет речь? Может  быть, вы еще скажете, что газета «Правда» – это правда? И вот опять наше лицемерие. Ведь газеты «Ложь» почему-то нет, а «Правда» есть. И все отлично понимают, что никакой правды в ней нет, но, тем не менее, делают вид, что она там есть. А вот появись газета «Ложь» – никто не будет думать, что там печатают ложь. Так что все это всего лишь игра слов и не более того. И каждый в меру своего ума и образования и, главное, в зависимости от своего характера, понимает, как и зачем его обманывают. Заметьте – не зачем ему говорят правду, а зачем ему ее не говорят. И характер здесь имеет даже первостепенное значение, так как если человек с характером, то он живет сегодняшним днем и он прекрасно читает между строк, и кроме газет и мемуаров ему ничего не надо. А человеку бесхарактерному, наоборот, важны слова, так как он как бы всему верит и поэтому живет в историческом пространстве и, как правило, это самые безобидные и легко манипулируемые люди.

 

Вообще ложь можно сравнить с системой смазки двигателя внутреннего сгорания. Как без масла двигатель не может работать, так и безо лжи жизнь остановится. Попробуйте говорить только правду, и вас забросают камнями, как Дон Кихота. Многие еще, правда, ошибаются в другом – они думают, что есть Ложь и ложь. Что есть ложь безобидная, святая, вынужденная, или еще придумали – ложь во спасение. Все это, конечно же, бред. И это вам скажет даже ребенок. Ибо лгать человек начинает по настоящему еще в детстве. Так вот должен вам сказать, что ложь бывает только одна. И как бы вы ни украшали ее разными эпитетами, она останется ложью, то есть, попросту говоря, – обманом. Может быть, так кое-кому будет понятней. И это надо знать, иначе человек начинает переживать, даже мучиться от своей естественной лжи и успокаивать свою совесть, давая обыкновенной естественной лжи разные эпитеты. Все это ложь и излишняя суета. Я еще, может быть, соглашусь с тем, что существует Ложь, так сказать, с большой буквы, вселенская, если хотите. Но до такой лжи нужно довраться, а это очень непросто. Я вам должен сказать, что довраться можно и до правды, и, может быть, светлое будущее, которое мы все ждем и никак не дождемся, и наступит тогда, когда мы все довремся до правды. Но это произойдет еще очень не скоро. Об одной такой вселенской лжи я вам расскажу. Это займет немного времени, но история, на мой взгляд, очень поучительная и, главное, всех нас касается. История эта про пот, про обыкновенный пот, который выделяют наши потовые железы при повышенной температуре, чем предохраняют наше тело от перегревания. Еще пот выделяется у человека при тяжелой физической работе и при сильном волнении. Так вот, было это давно и в Германии, а, как известно, что немцам хорошо, то нам смерть. Так и вышло. Именно смерть – браво, Николай Васильевич. В середине XIX века один немец по имени Карл придумал теорию о прибавочной стоимости. Он мнил себя великим экономистом. Так вот, основываясь на том, что миром движет так называемая классовая борьба, он решил, что и прибавочная стоимость, а это понятие является краеугольным камнем экономики как науки, это не что иное, как пот, выделяемый рабочими при их эксплуатации. Вы можете подумать, что я вульгарно понимаю теорию прибавочной стоимости Карла Маркса, но разве то богатство, которое появлялось у капиталистов по Марксу, не зависело впрямую от труда рабочих, значит, и от количества проливаемого ими пота? Для тех, кто любит правду, можно сказать, что хозяева присваивали себе труд рабочих и поэтому становились богатыми, а рабочие, естественно, оставались бедными. Это определение прибавочной стоимости Маркс положил в основу своего фундаментального труда под названием «Капитал». Но вот беда, помимо теории Маркса существовали еще и другие, которые по-другому понимали сущность этой пресловутой прибавочной стоимости. Далась она вам, скажете вы. Но дело все в том, что от того, как люди ее понимают, зависит их благосостояние. И чтобы не разбегаться мыслью по древу, скажу сразу, что Карл Маркс в конце жизни понял свою ошибку, а оказалось, что он неправильно понял сущность этой прибавочной стоимости и нашел в себе мужество, а значит, все-таки был настоящим ученым, и отрекся от своей теории. Он написал еще одну главу своего «Капитала», в которой изложил это свое отречение и… умер. Но вот тут-то и началась беда, вселенская беда. Его лучший друг Фридрих не стал публиковать эту главу. Согласитесь, причин у него для этого было предостаточно, но не об этом сейчас речь, а речь о том, что экономическая теория, в основу которой был заложен ложный постулат, пошла по миру. И надо же было так случиться – именно у нас в России эта теория прижилась и стала приносить плоды. Понятно, что плоды эти были не пригодны для употребления. Вы уже, наверное, сгораете от любопытства и хотите узнать, а в чем же тогда заключается истинная прибавочная стоимость? Извольте – истинную ее сущность открыли физиологи еще при жизни Маркса, и он, как я уже говорил, признал их правоту. По их теории прибавочная стоимость – это та энергия солнца, которую человек в состоянии использовать. Она и называется прибавочной, потому что прибавляется на Земле. В основном она получается в сельском хозяйстве. И те 23 зерна в колосе пшеницы, которые получаются за вычетом одного, положенного в землю, и есть настоящая прибавочная стоимость. Здесь я не могу не сказать, что и нефть, и газ, и уголь и прочие полезные ископаемые тоже появились на Земле благодаря энергии Солнца, но, извините, они принадлежат не только нам, но и нашим потомкам, а поэтому те деньги, на которые мы сейчас живем, ворованные. И это никакая не гипербола и не фигура речи. Может быть, это единственная правда, большая правда, которую я могу признать. Но самое страшное, что эта ложная теория Маркса стала основой экономической политики нашего государства. Сталин рассуждал так же, как и Маркс. Чтобы государство богатело, нужна высокая прибавочная стоимость, а если она возникает из пота рабочих, то нужно, чтобы этого пота было как можно больше. То есть, попросту говоря,  нужна бесплатная рабочая сила и в большом количестве. Из рабочих выжимать пот в рабоче-крестьянском государстве негоже, из интеллигенции много не выжмешь, остаются враги народа и уголовники. Осталось только придумать, как из простого народа сделать врагов и уголовников. Но это уже дело техники. Понятно, что этот пот не мог принести людям никакого благосостояния. И когда сегодня наше правительство меняет «ножки Буша» на трубы большого диаметра, то оно меняет солнечную энергию, которой у нас больше, чем в Америке, так как территория больше, на руду и электроэнергию, то есть на то, что нам-то, собственно,  и не принадлежит. А то, что сельское хозяйство нерентабельно – это все вражеская пропаганда, которая приносит им огромные прибыли. Они делают деньги из солнечной энергии, бумаги и чисел, а мы из нефти и газа, то есть, продавая свое будущее.

 

Но что-то я немного отвлекся. Хотя что такое, собственно, исповедь? По-моему этого по-настоящему не знает никто. Я все хочу добраться до начала, до, так сказать, истоков своей лжи. Так ведь может быть, что тот исторический фон, на котором я вырос, и является этим источником. Иначе говоря, та самая среда, которая заела, как выражался Федор Михайлович. Ведь как мне не лгать, если ложью была пронизана вся моя жизнь с самого детства. «Я говорил людям правду, а мне не верили, и я научился лгать», – это сказано про меня. Я как тот свежий огурец, который опустили в рассол. Был ли у него хоть один шанс остаться свежим? Мне часто возражают: пусть среда лживая, но есть же еще вечные истины, есть великая русская литература, искусство, наконец. Так это же самая главная ложь и есть. «Там где суд, там и неправда», – это же не я сказал. А правда жизни и правда искусства – это вообще две вещи несовместные. И единственный класс, который мог обходиться безо лжи, – это крестьянство, и именно потому, что его не тронули ни литература, ни искусство. Правда, те из них, кто общался с помещиками, тоже научились врать.

 

     Я думаю, уже наступил момент, когда нужно рассказать о своем детстве. Ведь там был заложен фундамент моей лжи. Именно тогда из крохотных семян, брошенных в мою душу, может быть, случайно, стала прорастать и пускать свои корни та неправда, которая станет моей сутью, и даже не вторым Я, а первым. А почва для этого у человека благодатная. Ведь человек очень любит, чтобы его обманывали. И это притом, что когда его обманут, он поднимет крик, и не на всю улицу или квартиру, а на всю Вселенную. Почему так ведет себя человек, откуда это в нем? А вот откуда. Если человек не будет врать, то значит, он должен признаться в своем ничтожестве, трусости, низости и так далее. Ну какой же человек на это пойдет. Даже гений – напишет исповедь, признается, казалось, в самых страшных грехах, а отвечая на вопрос – который час – соврет. Зачем – спросите вы. Ну что на это можно ответить – затем. Затем, что нет у человека чувства бесконечного. И нет у него твердой почвы под ногами. Все же зыбко. Сегодня одно, завтра – другое. Сегодня рококо, а завтра классицизм. Сегодня его расстреливают, а завтра ставят ему памятник. Ничто не вечно под луной, кроме лжи, вот человек к ней и тянется. Дайте ему талант, здоровье, вечную жизнь, и только тогда он задумается: «А, может быть, ну ее, больше не буду врать». Но только задумается, а как поступит – этого не знает никто: ни черт, ни дьявол. Многие думают, что они не врут, потому что молчат. Но утаивание правды есть самая страшная ложь, – ибо ее источник – зависть и трусость. И в этой лжи человек не признается уже никогда. Эта ложь, как правило, проявляется в дружбе. Бывает так, что друг готов для друга на все, на любые жертвы, но помочь ему в деле, которое он сам хочет делать, но не делает и к которому у него есть талант, выше его сил. И тогда наступает время и место самой изощренной лжи и самой печальной, ибо в этой ситуации человек больше всего врет сам себе, а это самая страшная ложь. И тут, может быть, прозвучит вторая истина или заповедь лжеца: «Человек не только не может не лгать, но он не может и не оправдывать своей лжи».

 

Конечно, всякая ложь у человека от дьявола. Или от зла, если хотите. И это коварное существо, которое сидит в каждом из нас, идет на любую хитрость, только чтобы приучить нас ко лжи. И в 99 случаях из 100 ему это удается. И как вы думаете, чем он берет? Обыкновенной лестью. Человек существо себялюбивое, и поэтому первый же вопрос, который ему еще в детстве подбрасывает жизнь, направлен на то, чтобы испытать его возможности, которые, конечно же, ограничены. Но человеку всегда неприятно сознавать свою ограниченность, даже в детстве. И поэтому на вопросы, которые ему задают родители, друзья, а затем сослуживцы, начальники, женщины, он скорее отвечает «да», чем «нет». И вот с этого первого «да», безобидного на первый взгляд «да», все и начинается. Незаметно для себя человек попадает в ловушку, из которой многие не могут выбраться до конца своей жизни. Ведь сказав  «да», вы почувствовали себя и сильным, и добрым, и бескорыстным, и это вам было приятно, так как  в тот момент вы были уверены, что все, о чем вас спрашивают, вы знаете и все, что у вас просят, вы обязательно выполните. И дьявол в этом вам помог, шепча на ухо: «Ты же умный, добрый, талантливый». И самое страшное в этом то, что человек очень скоро понимает, что выполнять обещания совсем даже не обязательно. Главное, что в памяти у вас остается то приятное состояние, когда вы их давали, и вы уже не можете без него жить. В дальнейшем дьявол не раз убедит вас, что ложь гораздо производительней правды, правда, при этом вы подвергаетесь некоторому риску, но людей же очень много, и врете вы все время разным людям, так что вероятность разоблачения очень мала. Потом, эту свою ложь вы постоянно поддерживаете новой ложью. Вы ее обслуживаете и продвигаете, как компьютерный сайт, и с годами она обрастает легендами и даже воспоминаниями, и, в конце концов, превращается в то, что люди по наивности называют правдой.

 

Матери своей я почти не помню, – она умерла, когда мне было три года. Воспитывал нас с сестрой отец, а затем к этому процессу подключилась мачеха. Роста я всегда был маленького, здоровье тоже, наверное, в детстве было неважное. Во всяком случае, я помню, что часто в детстве лежал в постели с градусником под мышкой. И, наверное, поэтому меня все жалели, и я привык к этому. Как же – маленький тщедушный какой-то, растет без матери. И я быстро научился извлекать из своих недостатков пользу. Тот же дьявол нашептал мне на ухо: «Ну, что ты, в самом деле, пользуйся, если оно само идет в руки». Под этим «оно» дьявол, наверное, понимал счастье. Ну, какое может быть в детстве счастье: поглаживание по головке, новая игрушка, шоколадка на фоне сладкой улыбки какого-нибудь родственника и все. Но это пока, в будущем счастье начинает приобретать фантастические формы. В армии, например, для меня было счастьем то, что я два года просидел в штабе.

 

В отрочестве я уже сознательно стал пользоваться своим небольшим ростом и болезненным видом. И хотя я был абсолютно здоров, но привычка казаться больным осталась. И эта вечная гримаса, которая появляется на лице нормальных людей, когда их схватывает радикулит или, не дай Бог, печень, у меня с отрочества почти не сходит с лица. И она всегда у людей вызывает ко мне жалость. А этого мне и надо. Сначала я подсознательно, видимо, чувствовал выгоду от своего жалкого вида. Но со временем осознал и стал этим приемом пользоваться сознательно. Я понимал, жалость ко мне у некоторых особенно совестливых людей перейдет и в более ощутимые чувства, и даже поступки. И заметьте, это при ничтожных усилиях с моей стороны. А вы говорите, что ложь непрактична, невыгодна. Так могут рассуждать только столетние философы и молодые романтики. Первые потому, что всю жизнь занимались теорией, которая, как известно, ничего общего не имеет с жизнью. Их рассуждения можно сравнить с чистым звуком скрипки без тех помех, которые ее звучанию и придают тот чудесный звук, которым мы восхищаемся. Скрипку, освобожденную от этих помех, мы бы не стали слушать. А молодые романтики воспринимают жизнь со слов своих лживых родителей и со слов слишком восторженных писателей и поэтов. Разных там Гринов и Сэлинджеров, Блоков и Фетов. А когда вы поймете, что один ваш жалкий вид приносит вам столько, сколько другому годы работы и нравственных мучений, то вы уже от такого имиджа не откажетесь никогда. Не смог этого сделать и я. А как же иначе! Все в жизни развивается по линии наименьшего сопротивления. А иначе бы реки текли в гору.

 

Конечно, некоторые усилия все-таки нужно прикладывать и при таком способе жизни. Но эти усилия не сравнимы с усилиями простых людей. Я не имею в виду усилия по поддерживанию на лице гримасы и вообще жалкого вида. Нет, эти усилия просто ничтожны. Все это делается со временем само собой и, как я уже говорил, становится правдой. Тут главное не переборщить и вовремя переключиться или перейти на новый уровень лжи: более изощренный и менее заметный. Сначала, правда, такому образу жизни несколько мешает так называемая совесть. Пишу, «так называемая», потому что я честно признаюсь, не знаю, что это такое. Где она, эта совесть? Но все о ней говорят, и ты невольно начинаешь думать, что она у тебя тоже есть. Но у меня она, видимо, как душа, от страха ушла в пятки. А так как страх у меня не проходит никогда, то и совесть в пятках находится постоянно, от чего и ботинки, видимо, постоянно жмут. Это, конечно, шутка. А я вам должен сказать, что чувство юмора у людей лживых и бессовестных особенно развито. Не знаю, как это связано, но это так. Юмор – это правда жизни, а кто лучше всего знает и чувствует ее, как не лживый человек.    

 

Иногда, правда, приходилось доходить до крайности, но это только потому, что жизнь у нас в государстве была сложная. Людям приходилось прикладывать слишком много усилий, чтобы чего-то добиться, и поэтому они могли и не обратить внимания на мой жалкий вид. И я это отлично понимаю и не виню их. Наоборот, я им всячески старался помочь, поэтому и доводил себя до крайности. Например, симулировал какую-нибудь серьезную болезнь. Но это, предупреждаю, очень опасно. Но что делать – иногда приходилось буквально идти по лезвию ножа. Но представьте себе, ничто не приводило к таким серьезным результатам, как симуляция пьянства. Тем более что симулировать его легко и даже приятно. А учитывая, что водка у нас всегда дешевая и, заметьте, постоянно дешевеет – сейчас она уже стоит всего лишь шесть батонов хлеба – в молодости стоила тридцать шесть, то и затраты естественно, на такую симуляцию небольшие. А результаты! Результаты самые неожиданные. А если вы допьетесь, в кавычках, конечно, до реанимации, то к вам в больницу сбегутся все друзья и родственники. И начнут жалеть и причитать, и предлагать помощь, так что сиди и выбирай. И места по службе, которого человек добивался полжизни, ты получишь в одночасье. Вот это КПД.

 

Вы скажете, что все это хорошо: и жалость, и внимание, и работа. Но все это может быть временно, ведь нужно же этому соответствовать. А как же! Конечно, нужно соответствовать. А вы думаете, что я, получив желанное место, сразу стал честным тружеником. В том-то и дело, что нет. Это, так сказать, только первый этап. Может быть, самый сложный и рискованный, но первый. Дальше нужно врать еще изощренней и талантливей, если хотите. Да, талантливей. И если вы считаете, что лживому человеку не нужен талант, то вы глубоко ошибаетесь, нужен, и как никому. В основном это талант актера. А как же, симулировать белую горячку очень даже непросто. Иногда доходишь до унижения. Ползать на четвереньках и биться головой о стену, и даже руки целовать – думаете просто. Это вам не идиота изображать на сцене. Там можно дрожью в голосе и в руках обойтись, а здесь нет. Тут нужна настоящая правда жизни. И это, может быть, единственный момент, где она нужна эта ваша правда, где она дает ощутимые результаты.

 

Дальше, на новом этапе жизни, очень важно натравливать людей друг на друга. Это потом очень даже может пригодиться. Только делать это нужно очень осторожно. А значит, нужно быть еще и хорошим психологом. Так что кое-какие книжки читать нужно. И не только для того, чтобы поддерживать отношения с образованными людьми, но и для дела. А лживость на каком-то этапе жизни становится профессией. Люди, в основном, невежественны, и достаточно двух-трех книг, чтобы слыть среди людей начитанным. Ну, я думаю, хватит «Двенадцати стульев», «Золотого теленка» и «Мастера и Маргариты». «Войну и мир», «Анну Каренину» и «Мертвые души» можно не читать, достаточно просто знать, что эти романы существуют. Достаточно сказать в приличном обществе, что русские классики – это детская игра человечества, чтобы потом уже больше никогда не возвращаться к разговору о литературе.

 

Нужно уметь пользоваться пороками человека. А человек очень самолюбив и любит, когда его коллеги по работе и друзья совершают нехорошие поступки. И это их качество можно и нужно использовать. Тут опять, конечно, не обходится без лукавого. А он постоянно подстерегает вас, буквально на каждом шагу. И стоит на секунду ослабить внимание, дать волю своему самолюбию, как он тут как тут – соблазнит тебя на критику в адрес коллег и друзей. И усилий, опять же, нужно немного. Скажи человеку про его друга какую-нибудь гадость и все. Он вспыхнет, конечно, может даже броситься его защищать, но в душе подумает: «А ведь этого от него и стоило ожидать». И все – дело сделано. Вы уже для этого человека и ближе и роднее. Вы скажете, что это грех. Может быть и грех. Но верить, что ваш друг может так поступить, разве это не грех. Я думаю, что это еще больший грех. Но что делать – если не я, так кто-нибудь другой, но поступит точно так. И без всякой теории, а просто так, по сути своей. Разделяй и властвуй – это вечный закон лживого человека. Но все это делается не просто так, не ради спортивного интереса. Настанет момент, когда вас разоблачат. И это неизбежно, а значит, к этому нужно быть готовым. Как разведчику – готовить заранее пути отхода. Поэтому нужно все время торопиться, торопиться, пока эти честные не спохватились и не хлопнули себя ладонью по лысине. Вот в этот-то момент вас и пригреют в другом месте, где вы уже подготовили соответствующую почву. Вот тут-то вы и скажете: «А что я говорил?» И вас же еще будут жалеть, и успокаивать, как жалели и успокаивали в свое время меня. А вы встанете в позу и будете защищать своего обидчика, так как на него уже посыплются такие обвинения, что даже вам его захочется пожалеть.

 

Толстой сожалел, что добрые люди не могут объединиться, тогда бы, по его мнению, наступил рай на Земле. А я говорю, – не дай Бог, если такие, как я, объединятся, – ведь тогда на Земле наступит ад. Я даже, если встречаю такого одного, то замираю, и почему-то начинаю оглядываться, будто за мной следят. Такое чувство, наверное, бывает у карточных шулеров, когда они понимают вдруг, с кем имеют дело. О, как я понимаю Шуру Балаганова – его негодование по поводу того, что Паниковский перешел на его участок. И я даже в целях конспирации в разных местах называюсь разными именами. Первый раз это произошло случайно. Меня спросили мое имя, и я почему-то назвался Виктором, хотя меня зовут Евгений, тьфу ты черт, Сергеем. Почему вдруг написалось Евгений, не знаю. Привычка, наверное. Выступать под разными именами в разных местах очень выгодно. Тебя тогда очень трудно «вычислить», как говорят в одном ведомстве, где я тоже в свое время поработал. Но там у меня была кличка – Староста.

 

Должен сказать, что «вычислить» меня очень даже легко, но этого никто не делает, потому что никому в голову не приходит, что этот Сереженька, Витенька, Женечка, а им всем уже  под сорок, этот добрый улыбчивый, похожий на плюшевого медвежонка человек, способен на такую изысканную и целенаправленную ложь. Они меня считают ребенком, не подозревая, что они сами, как дети. Ведь мне иногда даже говорят: «Ух ты, лапа», – и гладят по головке. И я не уклоняюсь, что вы, я при этом кротко улыбаюсь, как голубой воришка, и начинаю жаловаться на ухудшение зрения или постоянную головную боль. А «вычислить» меня можно элементарно. Никто почему-то не замечает, что я никогда не оставляю.., нет, не следов, я не оставляю после себя друзей.  Разве я похож на человека, у которого могут быть друзья. Поэтому-то я постоянно меняю среду обитания и род деятельности. Хоть кто-нибудь бы задумался, как это так, человек пять лет проучился в институте, и у него не осталось ни одного институтского друга. Но о какой дружбе могла идти речь, если все видели, как я каждый день шастал в деканат. Или в гостинице, где я проработал тоже почти пять лет. Даже сейчас, когда я встречаю своих бывших коллег на улице, то мы расходимся по разным сторонам. Ведь эти встречи напоминают нам о таких вещах, о которых даже в исповеди писать не хочется. Ну, например, о том, как мы ставили в номерах жучки для подслушивания клиентов и так далее.

 

В каждый новый коллектив я прихожу, как бы сказал разведчик, без хвоста, то есть без прошлого, но с очередной легендой. Спрашивать меня о моей прошлой жизни вообще бесполезно, так как ни слова правды от меня услышать невозможно. Да и какой дурак на моем месте будет говорить правду, когда я сам уже в эту правду не верю. Но люди все равно спрашивают – наивные доверчивые люди. Мне даже иногда страшно за них. Ну, разве так можно – верить первому встречному и сочувствовать, и помогать, и делиться последним. Я иногда даже уже боюсь обманывать – жалко становиться людей. Но я понимаю, они не виноваты, их просто довели до такого состояния. Конечно, когда за тебя полжизни думали другие – воспитатели, учителя, вожатые, замдекана, начальники, милиция, генеральный секретарь, то мозг постепенно атрофировался, но ведь нужно же как-то сопротивляться этому. Нищета тоже не способствует формированию чувства собственного достоинства. Но это чувство страха за людей у меня быстро проходит. Знаете, нахлынет так, подступит к горлу и отпустит. И уже надолго.

 

Вы спросите, как я до всего этого дошел? И я не знаю, что на это ответить. А ведь действительно были, наверное, учителя. Мне вот очень запомнился еще с юности рассказ Зощенко о Ленине. В нем писатель рассказывает, как лиса (а рассказ о Ленине-охотнике) выживает из норы барсука. Я был поражен находчивостью и хитростью лисы. Она добивалась своей цели при минимальных затратах физических сил. Она просто-напросто гадила у входа в чужую нору в течение нескольких дней подряд, и барсук, не выдерживая этого, сам уходил, оставляя лисе уже готовую и обустроенную нору. Это просто гениально! Так я, кажется, воскликнул в юности. Природа сама подсказывает нам порой способы достижения своей цели. Нужно быть только очень внимательным к ней. Я вам, как инженер скажу, что все, чем мы пользуемся в технике, подсмотрено у природы. Единственная деталь, которую человек выдумал сам, – это шариковый подшипник. Надеюсь, вы поняли, что Зощенко в рассказе намекал на поведение Ленина в РСДРП, одним из основателей которой был Плеханов. Но какой Владимир Ильич преподал нам всем урок. И что может значить в сравнении с таким авторитетом, как Ленин, вся наша коммунистическая мораль. Хотя я и чувствовал с ее стороны постоянную конкуренцию, поскольку она, так же как и я, лживая от первой до последней буквы. Но вот парадокс. Одна и та же мораль приносила одновременно прибыль власть имущим и сплошные убытки народу. Ведь людей, исповедующих эту их мораль, можно было брать голыми руками. Они и брали. Они, правда, не знали, что есть еще люди, которые руководствуются такими же принципами, только в более мелком масштабе. На бытовом, так сказать, уровне.

 

Ну вот, я уже, кажется, подошел к очередному этапу своей жизни. Я уже зрелый человек. Лгу сознательно и с определенной целью. Время спонтанной, подсознательной лжи уже давно прошло. Уже за плечами была и первая, и вторая, и третья любовь. Я уже хладнокровно смотрю на жизнь и готов к браку по расчету. Сейчас мне смешно даже вспоминать то первое чувство, когда от прикосновения к женщине меня словно било электрическим током. Но несмотря на учащенное биение сердца, на мокрые ладони и даже дрожь в коленках, я променял все это на  двухкомнатную квартиру и тестя полковника. Но жизнь меня за это наказала, и это был первый урок, так сказать, среднее образование. Дочка полковника не дождалась меня из армии и вышла замуж за лейтенанта. А я мечтал предстать перед ней в солдатской форме с сержантскими погонами. Вот был бы смех. Но надо, надо в юности несколько раз обжечься, чтобы потом уже не строить иллюзий. Нужно скорее становиться циником – и это третья заповедь лживого человека, чуть не написал – живого. Все тираны очень рано обожглись и закалили свою совесть, и она покрылась непробиваемой коростой, которая не позволяла им опускаться до сентиментальности, а значит, всегда оставаться трезвыми в своих решениях, а значит, лживыми. А только солгав, мы можем твердо стоять на ногах, так как в таком случае у вас есть тылы. Вы можете все бросить и уйти. Вы свободны, ведь ложь – бесконечна, а правда всегда ведет в тупик, так как она одна. И ее нужно отстаивать, за нее нужно бороться. Правда – она, как наркотик – она засасывает, требует от тебя все больших усилий. Она требует тебя всего. И ты должен отдаться ей, как девственница отдается самому настырному и лживому мужчине. Не самому любимому, заметьте, а самому настырному и по возможности самому лживому.

 

Как я потерял свою девственность, лучше не вспоминать. Именно, что потерял, точнее не скажешь, – язык он умнее нас. Это было смешно, глупо, немного страшно и лживо, лживо до мозга костей. Я, конечно, потом всем врал, что это было что-то фантастическое, что это была не девушка, а черт знает что, настоящая Хари из «Сталкера» Тарковского, которая теперь без меня обходиться не сможет. Но уже тогда я провоцировал людей. И они пытались успокоить меня, говорили, что это не так, что она обыкновенная девушка, которая ничем не отличается от сотен других. Но я врал, врал до конца, так как уже тогда выбрал себе образ, или, как сейчас говорят, имидж честного человека. А чтобы слыть честным человеком, нужно очень и очень много врать. И я это начинал понимать уже тогда. Но, честно говоря, я никак не могу понять, почему у меня с женщинами толком ничего не получается. У меня, правда, не получается дружба и с мужчинами, но с ними я все-таки могу продержаться несколько лет, а с самыми наивными, лохами –  и больше. С женщинами меня хватает только на год-полтора. Но нет, вру, это не меня хватает, а их. Я готов на большее, но они со временем куда-то все словно растворяются. Вдруг перестают приходить на свидания, неожиданно меняют работу или просто выходят замуж. Я до сих пор не могу понять причины такого их поведения. Может быть, я вру и в постели, и они это вдруг начинают чувствовать. Не понимать, ибо понимать они ничего не могут, а именно чувствовать и, может быть, даже кожей. А женщины, я слышал, даже думают иногда кожей.

 

Так вот, похоронив отца и узаконив при помощи фиктивного брака свое положение, я вступил во взрослую жизнь. Сколько всего уже было за плечами: разочарований, лжи и даже предательства. Но был уже и опыт, были уже сформулированы некоторые правила жизни и даже аксиомы. Я смотрел на своих сверстников с улыбкой и покачивал головой. Какая беспечность, думал я, они все еще пытаются жить по правде. А ведь все они читали «Мертвые души» и не раз и цитировали их направо и налево. Но так толком ничего из этой поэмы Гоголя и не поняли. Ведь для Чичикова правда – это ложь и наоборот. И так это и есть на самом деле. Даже некоторые слова теряют свой смысл или меняют его на противоположный. Так, слово «гость» раньше, например, означало «враг», а слово «наверное» – «наверняка». Правда, эта замена смысла на противоположный происходит за довольно продолжительный отрезок времени. И с так называемой правдой уже неизвестно, сколько времени происходят различные метаморфозы. Что она сейчас – правда или ложь? Вы можете на этот вопрос дать точный ответ? Я не могу, но думаю, что этими словами надо пользоваться, как терминами, обозначающими определенное состояние живой материи. Противоположное друг другу и все. Не более того. И в зависимости от обстоятельств, от контекста пользоваться этими терминами. А считать, как наивное большинство или, как его еще называют, электорат, что правда – это то, что есть на самом деле, это, по крайней мере, глупо. Ведь все же меняется постоянно, как погода. Даже спекуляция стала называться бизнесом. И я думаю, этого простейшего примера достаточно для доказательства моей правоты. Мне возразят, что это мелочи, что это все временно, преходяще, что есть более высокие понятия, «Правды» и «Истины». Допустим, что это так. Но почему же тогда ни одна религия не договорится с другой. Единственное, что они все признают, так это то, что Бог един, и всё. Заметьте, никто не уступит ни пяди своей «территории». И я принял эту игру, понял, что иначе сейчас нельзя и,  в конце концов, крестился. Но только для того, чтобы на исповеди узаконить свою ложь, получить на нее благословение. И теперь уже Церковь взяла на себя обязанность спасать мою грешную душу. На исповеди я часто вспоминал  свое детство и в частности своего деда по линии матери. Он был врачом-психиатром и когда приезжал к нам в гости, каждое утро приходил ко мне. Он садился ко мне на кровать, аккуратно до подбородка натягивал на меня одеяло, поправлял простыню и заставлял меня рассказывать свои сны. Он говорил, что каждое утро перед тем, как вскакивать с постели и орать, как сумасшедший, нужно спокойно полежать в постели несколько минут и попытаться вспомнить свои сны и проанализировать их. Что это значит, я тогда не понимал, но не слушаться деда не мог. У него была борода и большие очки с толстыми линзами, за которыми бегали маленькие глазки. И я невольно подчинялся ему и рассказывал свои сны. А так как снов я иногда не помнил, то я стал их сочинять, и, может быть, это были самые первые уроки моей лжи. Несмотря на свой возраст, я понимал, чего от меня ждет дед. Он эти утренние допросы называл уроками честности. Он ждал от меня снов, в которых я совершал всякие неблаговидные поступки, и я рассказывал ему о таких поступках, только не о тех, которые мне действительно снились, а о других, менее значительных, которые я, по большей части, просто выдумывал. Сны свои я рассказывал так, как это делают все, а я слышал такие рассказы от родителей, то есть с выражением, придыханием, с замиранием в голосе, придавая этим своим снам какую-то фантастичность, загадочность и даже потусторонность. Точно так же я потом стал вести себя и на исповеди, и наш священник казался мне иногда моим дедом. Я мог, как в детстве, рассказать святому отцу о том, как мне с десятки дали сдачу, как с сотни, и я взял эти чужие деньги. И батюшка улыбался и отпускал мне грехи. И я, глядя на его добрую улыбку, читал его мысли: «Какой в сущности наивный и чистый этот молодой человек, но как большинство людей малодушный и безвольный, но Господь направит его на путь истинный». И с чувством выполненного долга он осенял меня крестным знаменем и отпускал с миром. И я шел домой одухотворенный с чувством, что я прикоснулся к какой-то бездне, где тонули все людские грехи, и это придавало мне новые силы. Я на исповеди как бы освобождал в своей душе место для новой лжи. Со временем я стал на исповеди клеветать на людей, которым завидовал. И это стало единственным способом избавиться от этой испепеляющей душу зависти. Просто успокаивать себя тем, что эти люди глупее меня, и рассказывать о них разные гадости, – этого мне для успокоения было мало.

 

И вот, чтобы эта зависть не разъела мою душу до конца, я доводил ситуацию до крайности. Я как лиса в рассказе Зощенко, начинал гадить открыто, и от меня вынуждены были избавляться. Тогда я начинал от этого по-настоящему страдать, даже рыдал, но только в присутствии людей, на которых я уже давно рассчитывал. И очень скоро добивался своего. Меня опять жалели и помогали пережить «трагедию». Если бы они могли знать, что это был очередной спектакль, который я уже устраивал не один раз, и поэтому точно знал, где нужно болезненно засмеяться, где замолчать и задуматься, пустив слезу, а где просто разрыдаться и закрыть лицо ладонями. Помню, один раз на приеме у врача, когда я начал вдруг играть свою роль, она положила мне руку на плечо и спокойно сказала: «Сереженька, милый мой, да брось ты это все, да никакой ты не художник, ты же прирожденный актер». Я как застигнутый при воровстве конфет ребенок, замер на секунду и молча вышел из кабинета. Вы думаете, мне стало стыдно. Нет, вы все-таки святые. Просто у меня в тот момент родилась новая идея. Но о ней я расскажу позже. Сначала я расскажу, как я не стал поэтом.

 

Я уже, кажется, говорил, что в определенный момент моей жизни меня стала мучить зависть. А лживый человек не может быть не завистливым. Наоборот – это, пожалуйста, это сколько угодно. Сейчас я вспоминаю то время, когда я никому не завидовал, и это время мне представляется каким-то блаженством. Тогда я этого не понимал и не знал, к каким мукам может привести обыкновенная зависть. И на какие поступки она меня подвигнет. Помню, как-то я смотрел телевизор. Был обыкновенный вечер, часов семь. Жил я тогда у своей фиктивной жены. Я в хорошем расположении духа смотрел популярную тогда передачу, которая шла каждый вечер, и скоро у всей Москвы смотреть ее стало привычкой. И вдруг в одном из гостей передачи я узнаю своего друга. Это произошло не сразу, я несколько секунд смотрел на него и вроде бы узнавал уже, но признаться себе, что это именно он, я не мог. На меня нашел ступор. Жена ходила по комнате, и я боялся, что она тоже узнает моего друга. Я по-настоящему этого испугался. И я это очень хорошо помню. Я встал и выключил телевизор. Жена посмотрела в мою сторону, но ничего не сказала. Сердце у меня стучало, как в юности на первом свидании. Из-под мышек тек пот. Я закурил и после трех затяжек бросил сигарету. Увидев в зеркале гримасу на своем лице, я отвернулся от него, как от телевизора. Меня охватила какая-то паника. Я первый раз в жизни не знал, что мне делать. Было такое ощущение, что я опоздал на пароход, который уносил людей в светлое будущее. Вдруг из коридора донесся голос жены.

 

– Ты напрасно выключил телевизор, там, по-моему, показывают твоего друга.

 

– Да, – проглотив слюну, ответил я и подумал, что какое счастье, что она сейчас не видит моего лица.

 

Я опять включил телевизор. Передача еще шла. И это напугало меня еще больше. Подошла жена. Я уставился на экран, боясь взглянуть на нее. «В самое экранное время его показывают уже почти двадцать минут», – это единственное, о чем я тогда думал.

 

– А похож, и неплохо держится,  только грима на лице, как штукатурки, – произнесла жена, когда передача уже закончилась.

 

– Да, – с трудом выдавил я из себя, и, боясь ей посмотреть в глаза, вышел на кухню.

 

В этот вечер я очень много говорил, моим монологам просто не было конца. Пробовал шутить, но шутки получались плоскими. Я громко и глупо смеялся не то над собой, не то над своими шутками.

 

«В запасе у меня всего один день, – думал я во время своих монологов, – если я позвоню ему сейчас или, в крайнем случае, завтра, это будет нормально. Послезавтра уже будет поздно – он человек умный и может заподозрить меня в зависти. А этого допустить никак нельзя», – я почему-то всегда боялся своего разоблачения.

 

Я терпел до последнего и на следующий день, вечером, позвонил. «Поздравить нужно его сразу же, – думал я, набирая номер, – если разговор пойдет о другом, мой язык может просто не повернуться». Я знал за собой одно качество, с которым я ничего не мог поделать. Я не мог хвалить людей, если они действительно заслуживали этого. Тем более знакомых или бывших друзей. У меня просто сводило скулы, и язык становился деревянным.  Но другого выхода в данной ситуации у меня не было. «И потом, – думал я, – по телефону это сделать  все-таки легче».

 

Разговор получился глупым и натянутым. Я опять зачем-то начал шутить, смеяться не к месту – явно сдавали нервы. Пот ручьями тек из-под мышек. Я все-таки выдавил из себя, словно чирей, какой-то комплимент, но тут же добавил мнение жены о штукатурке на его лице. И разговор пошел о деталях.

 

Сейчас я, кажется, вспомнил, когда я стал завидовать своим друзьям. Это произошло в юности, когда у нас стали проявляться разные творческие способности. В наше время юноши еще писали стихи и над этим занятием не смеялись. Я тоже заболел этим делом, и у меня поначалу это неплохо получалось, и я даже начинал чувствовать себя чуть ли не поэтом. Я помню то время, когда я это делал лучше своих сверстников. Меня хвалили. Святое было время – ни лжи, ни зависти, ни злости. Но со временем, видимо, расслабленный излишними похвалами, я стихи писать перестал. А через несколько лет, когда мы все уже разбрелись по институтам, я вдруг узнаю, что мои друзья, оказывается, стихи писать не перестали, и все эти годы продолжали это свое «черное» дело. И больше того, один поступил в Литературный институт, другой во ВГИК, третий занимался серьезно переводами и был членом семинара самого А.А.Штейнберга и заканчивал переводить сонеты к «Орфею» Рильке. Но как же так, спохватился я. Я достал свои стихи пятилетней уже давности и, о Боже, – какими ничтожными они мене показались. «Так что же это значит, – я искал причины такого своего промаха, – пока я служил в армии, они тут…» – и я не находил слов. Я чувствовал себя несправедливо обиженным, униженным и даже оскорбленным. Но что же мне было делать? Конечно, я мог всем говорить, что я написал книгу стихов, и она скоро выйдет в московском издательстве, но это был бы уже перебор, так как всем в округе я рассказывал, что играю в ансамбле у Пугачевой. Этому легко верили, так как в юности я действительно играл на гитаре в школьном ансамбле. Но этого мне было мало. Что такое гитарист у Пугачевой по сравнению с Литинститутом и ВГИКом. И я решился на отчаянный шаг. Они там пишут и снимают курсовые работы, пытаются жить по-честному. Ну что ж, попытка – не пытка, как говорил один товарищ. Бодался теленок с дубом. Я уверял себя, что они только время зря теряют, что все равно, рано или поздно, их жизнь заставит врать,  завидовать и совершать, как следствие, мерзкие поступки. Я никому не оставлял ни одного шанса на честную жизнь. Конечно, рассуждал я, можно жить и честно, но тогда только на обочине, а в основном потоке жизни можно удержаться, только если будешь врать и изворачиваться. Я решился на беспрецедентный поступок, я решился на подлог и обман, но такой, какой должен будет войти в историю литературы наравне с Козьмой Прутковым и Черубиной де  Габриак. Я тогда от своих друзей многому нахватался. Я решил сразу убить трех зайцев – и переводчика, и поэта, и сценариста. Я решил издать в одном из центральных тогда московских издательств книгу средневековых  японских эротических танка. Чувствуете масштаб подлога и обмана? Я слышал, что кто-то из великих сказал, что воровство на Земле исчезнет, когда кто-то украдет все. Как это правильно. Именно, когда кто-то украдет все. Так вот, я и решил украсть все, в своем роде, конечно. Как эта идея пришла мне в голову, я и сейчас понять не могу. Почему японские танка, почему средневековые, почему эротические? Хотя почему эротические, это я понять еще могу. Тогда все уже были опьянены свободой, и порножурналы уже можно было купить в киоске с «Правдой» в придачу. Издательства начинали бедствовать, и я понимал, что на эту эротическую приманку кто-нибудь, да клюнет. И чтобы вы думали – заглотали вместе с крючком. Но я забегаю вперед. Чтобы осуществить этот «Проект», мне пришлось изрядно потрудиться. Что я тогда знал о средневековой японской эротической поэзии. Да ничего.  Но также ничего о ней не знал и главный редактор издательства. Я выпросил у друга письмо, которое он как-то носил в Ленинскую библиотеку. Это чтобы его допустили до редких книг. Отксерокопировал шапку этого письма и печать, переписал с некоторыми дополнениями и изменениями предисловие к сборнику японской поэзии и сфабриковал, таким образом,  рецензию  на мою книгу. Подписался я профессором кафедры поэтического перевода Государственного литературного института имени А.М. Горького Владимиром Оттовичем Ваграняном. Оставалось только написать саму рукопись. Перечитав несколько раз рецензию на свою книгу, я за неделю написал 86 японских эротических танка. Так это же целый танковый корпус, скажете вы. Даже больше, скажу я. Главное было выдержать форму. А классическая японская танка представляет собой нерифмованное стихотворение из пяти строк и со строго определенным количеством слогов в каждой строке. Так что, вписав в эту форму некоторые четверостишья Блока и Вячеслава Иванова, я получил то, что хотел. Разбавить классиков Серебряного века эротикой тоже оказалось делом несложным. Пришлось всего лишь заменить некоторые глаголы. Конечно, пригодились и мои юношеские стихи, в которых, как оказалось, было много эротики.

 

Как я потом уже выяснил, никакой средневековой эротической поэзии в Японии никогда не было, но этого тогда не знал не только я, но и главный редактор издательства. Переводчику, то есть себе, я дал фамилию Янгр – она несколько созвучна моей настоящей фамилии. Сделав на всякий случай удостоверение научного сотрудника Музея Востока, я отправился на встречу с редакторами. Рассказы моих друзей тоже пришлись как нельзя кстати. Я рассказывал редакторам о семинарах самого Штейнберга, этого последнего из могикан классического русского перевода. Я даже подражал и цитировал его. Одному издателю я рассказал шутку мэтра. Держа в руке воображаемую трубку, я с искусственной хрипотой произнес: «Перевод, он как женщина, чем некрасивей, тем вернее». И мы вместе с издателем под сурдинку посмеялись. В конце концов, рукопись у меня взяли.

 

И как тут не вспомнить Александра Сергеевича: «Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад». Как мог редактор мои эротические танка принять за чистую монету – не иначе он сам был обманываться рад. Конечно, будущая прибыль от издания такой книги затмила ему ум. В общем, я неплохо заработал на этой афере. Но когда деньги кончились, то все величие от нее куда-то улетучилось. Да, в общем, что это за афера, – так, мелочь. Но без таких афер общество все равно не может. Они нужны обществу – так, по крайней мере, я рассуждал тогда – без них общество начинает задыхаться. Одной правдой ведь не проживешь. Ее слишком мало на Земле, и она, в основном, скучная, пресная, как несоленый суп – без гримасы ведь в рот не полезет. И мне в то время уже мечталось о какой-нибудь великой лжи, такой, которая могла бы потрясти  весь мир. Я находил в книжных магазинах свои эротические танка и искренно удивлялся, что никто, купив эту тонкую книжечку, не замечает меня, автора. Люди даже отталкивали меня от прилавка, когда я чуть ли не пальцем показывал на себя. Но на меня смотрели, как на идиота.

 

Я шел быстрым шагом по улицам Москвы и напряженно думал, думал, думал о том, как бы так обмануть этих глупых читателей с умными выражениями на лицах, чтобы они наконец-то поняли, с кем они имеют дело. Как я тогда завидовал своему любимому Марксу. Вот гений лжи. Так разыграть человечество. И ведь ему верили, как самому себе. Ведь нужно быть истинным гением, чтобы придумать коммунизм и заставить половину человечества стремиться к нему, хотя это всего лишь призрак. И ведь об этом он сам  открыто сказал людям. Но ложь была настолько велика и желанна, что никто, никто на это не обратил внимание. Это он, вместе со своим другом Энгельсом, придумал и двойные стандарты, благодаря которым существуют почти все правительства мира. Сколько искренности и вдохновения вложили друзья в свой Манифест Коммунистической партии.  Это же не Манифест, а поэма, куда там Гоголю. Он даже написан белым стихом. И, кстати сказать, не без эротики, почему и пользовался в народе такой популярностью. И этот же человек, проповедующий свободу, равенство и братство – эти совершенно несовместные для людей понятия, когда его дочь решила выйти замуж, первое,  чем он поинтересовался у нее, так  это  тем, какова у его будущего зятя рента, то есть то, на борьбу с чем он призывал народ в своем Манифесте. А!? Каково?! Вот это уж лицемерие так лицемерие. Это уже по ту сторону добра и зла. Да, гений Маркса именно в том и заключался, что он понимал необходимость и значение этого самого лицемерия. Понимал, что люди без него жить не могут и рано или поздно кто-то покажет им этот фокус. Люди сами обманываться рады, и если их не обманывать, то они просто зачахнут. Потому что правда и ложь – это две стороны одной медали; одного без другого просто не бывает. Это как дыхательная и кровеносная системы у человека. Без правды человек задыхается, а безо лжи просто засыпает. Но когда кровь играет, когда ее слишком много, когда она тяжелая и черная, то ее нужно спускать. То есть показывать народу фокусы, подобные тем, которые показывал народу Маркс, и тогда можно спокойно врать дальше, что и делали его последователи. И все эти революции, охоты на ведьм, гражданские войны, митинги на Манежной площади – это все спускание дурной крови, которая накапливается от излишней лжи.

 

Я уже мечтал о вселенской лжи. Все, что я врал раньше, казалось мне уже мышиной возней. И хотя эта мелкая ложь приносила мне даже некоторую прибыль, но все это была мелочь, мелкая монета, хотя иногда и звонкая.  Я тогда слыл среди знакомых художником. Я размазывал краски по фанере и текстолиту и рассказывал всем направо и налево, что мои работы хвалил сам Глазунов и звал меня учиться к себе в школу. А когда некоторые сомневались, то я рассказывал, как вместе с Глазуновым ко мне приезжали представители журнала “Newsweek”и предлагали купить у меня все мои картины за 15 000 долларов. Но я, естественно, отказался. И как вы, наверное, уже догадываетесь, из патриотических соображений. И представьте себе, мне многие верили, не долго, конечно, но этого времени мне всегда хватало, чтобы этим враньем воспользоваться. Но, в конце концов, мне этого уже было мало. Спать, так с королевой, думал я, а обманывать, так человечество. Я почти физически страдал от невозможности обмануть человечество. Ведь обмануть человека, это, может быть и грех, а обмануть человечество – это снять грех с его души. И я понимал, что это по силам только Сатане. Да простят меня люди, я хотел помериться силами с самим Сатаной.

 

И вот, наконец, такой случай представился. Правда, я сейчас понимаю, что желал я не столько соврать, сколько прославиться с помощью своей лжи. Почему моя ложь и не приносила мне большой прибыли. Но тогда я с этим мирился. Я думал, что все это временно, что потом, когда «слух обо мне», ну, и так далее, тогда прибыль будет соответствующая. Я еще был молод и верил в святую добрую ложь.

 

У меня был приятель – театровед. Он закончил ГИТИС и подрабатывал в разных газетах и журналах – писал некрологи и рецензии на спектакли. Он был влюблен в одну известную великую актрису и писал о ее творчестве что-то вроде диссертации или даже книги. Она была намного старше его, и любил он ее, естественно, только как актрису. Приближался ее юбилей, и он не знал, что ей подарить. Понятно, что подарок в данном случае должен был быть из ряда вон выходящим. Он писал восторженные статьи  о ней в газетах, и она их, конечно, читала. И до него доходили даже ее отзывы на эти статьи. «Конечно, все это неправда, – якобы говорила она, – но все равно, читать жутко приятно». И вот когда он с перевязанной полотенцем головой, словно самурай, метался по комнате (он уже перебрал все возможные подарки, но они все приводили его в бешенство), к нему зашел я. Я рассказал ему, что я недавно с одной актрисой был в музее Бахрушина и видел там, в экспозиции, пуанты самой Анны Павловой. «Ну и что?» – спросил меня приятель и еще сильнее затянул на голове полотенце.

 

– Эх, ты, простота, – улыбнулся я, – ищешь подарок, а он у тебя во дворе валяется.

 

Он сделал несколько быстрых шагов и остановился.

 

Эта идея мгновенно пришла мне в голову, как только я услышал, отчего он так страдает, и заметьте – он, честный, довел себя почти до истерики, а я, лживый, – в одну секунду решил эту проблему. Это я все к тому, насколько ложь изобретательней правды. Мой приятель промучился бы год, но до такого бы не додумался.

 

Когда я ему все объяснил, он тут же успокоился, снял с головы полотенце и бросил его на кровать. «Как все гениальное просто, – спокойно произнес он, но вдруг оживился и стал забрасывать меня глупыми вопросами. – А вдруг? А если? А не дай Бог?» Я быстро успокоил его. И он, как человек до дрожи любящий Достоевского, очень быстро понял, что чем фантастичнее ложь, тем люди скорее поверят в нее.

 

А моя идея заключалась в следующем. На театральной свалке, куда мы с ним постоянно наведывались, мы находили порой удивительные вещи. Я уже не говорю о книгах Достоевского и Толстого, там можно было найти эскизы великих театральных художников, театральные костюмы, место которым только в музее, и так далее. А предложил я подарить великой актрисе ни больше, ни меньше, как перчатки самой Ермоловой или Комиссаржевской (это как ему будет угодно), которые они надевали, играя, например, Раневскую в «Вишневом саде». Но это я ему предложил так, как непрофессионал, и он мог выбрать и другой спектакль, и другую владелицу перчаток. Главное заключалось в том, что именно ей, еще действующей народной актрисе, как эстафета, передаются перчатки великой русской актрисы. Ну, и так далее, и тому подобное. Тут мой приятель мог уже и сам что-нибудь придумать, тут уже можно было сказать и некоторую правду.

 

Настроение моего приятеля менялось, как у сумасшедшего. То он кричал: «Ты просто гений!» Но тут же впадал в уныние и чуть ли не с кулаками бросался на меня: «Да ты с ума сошел!» Но постепенно он успокоился, и мы приступили к реализации нашего проекта. Я ему поставил только одно условие. Во время вручения перчаток я должен стоять на сцене прославленного театра, и перчатки он должен взять из моих рук. «Зачем тебе это? – спросил меня приятель», – но дожидаться ответа не стал. «Гоголевщина какая-то», – произнес он, отвернувшись. Как ему было догадаться, как этот факт – присутствие на прославленной сцене в такой торжественный момент, может отразиться на моей судьбе. Ведь на этом юбилее будут пресса, телевидение, великие актеры, режиссеры и даже представитель президента. Ведь вся моя предыдущая ложь в одночасье может превратиться в правду, если в такой момент меня увидят мои друзья. Я уже представлял, как у них вздрогнет сердце, и они в страхе кинутся выключать телевизор, но их жены не дадут им этого сделать.

 

Белые лайковые перчатки, почти новые, мы нашли быстро. Мой приятель несколько дней пытался очистить их от грязи керосином, но потом вдруг решил, что такие, не совсем чистые, они больше похожи на перчатки Комиссаржевской.

 

Перед юбилеем мой приятель не спал всю ночь. Его обуял какой-то страх, и он уже серьезно боялся, что ничего от волнения не сможет сказать на сцене во время церемонии вручения перчаток. Он уже так официально стал выражаться, и я тоже стал за него побаиваться. Но уже ничего нельзя было изменить. Мы были обречены либо на успех, либо на жуткий провал и позор. Не скрою, что риск все-таки был, хотя и небольшой. Я не мог себе представить, что в такой торжественной обстановке кто-то усомнится в подлинности этих перчаток. Потом, вопросы о том: откуда у нас эти перчатки? и где они были раньше? и почему именно мы дарим их великой актрисе современности? – конечно, возникнут, но это уже будет потом. И сомневаться и делать умные лица на кухне, когда вся страна увидит эти перчатки в руках любимой актрисы, и все будут в этот момент понимающе кивать головами, как китайские болванчики в знак одобрения, будет уже поздно. И все будут воспринимать эту акцию, как факт исторической справедливости, подтверждающий преемственность театральных традиций и… и еще много всякой театральной белиберды напишут потом об этом в газетах. «В ложь надо бросаться, как в море – утонешь, такова судьба, а если выплывешь, честь тебе и хвала. Решайся!» – так я настраивал своего приятеля.

 

Все произошло так, как я и предполагал. Никто, ни единая душа не заподозрила подвоха. Правда, мой приятель споткнулся, когда выходил на сцену, что вызвало хохот в зале, и, перед тем, как начать свою речь, он мычал и заикался. Но, в конце концов, нашелся (публика у нас добрая и терпеливая) и начал свою речь.

 

Я все это время стоял, ни жив, ни мертв. Перчатки в моих руках дрожали, как у начинающего актера. Но когда я увидел (заметьте, не услышал, так как уши мои просто заложило) шквал аплодисментов, а таких аплодисментов этот театр не слышал даже во времена Станиславского, мне показалось, что сейчас народ от восторга выломает двери и будет жечь на сцене костры. Я от волнения даже закрыл глаза, а когда открыл, то увидел, как юбилярша поцеловала моего приятеля. Меня кто-то подтолкнул к ней, и я поцеловал ее руку. Меня ослепили фотовспышки, и я с улыбкой посмотрел в зал.

 

На следующий день все газеты писали о вручении великой русской актрисе перчаток Комиссаржевской, и таким образом наша ложь стала историческим фактом. Мой приятель от переживаний, видимо, заболел и целую неделю провалялся в постели. Так себя ведут некоторые люди, когда потеряют девственность. Но это все проходит. Я тоже, когда первый раз публично врал,  даже краснел. Теперь мое лицо иногда только покрывается белыми пятнами. Это когда я вдруг начинаю говорить правду, и на меня смотрят удивленными глазами.

 

Мой приятель, к сожалению, так и не смог извлечь пользу из нашего проекта. Мы с ним читали статьи об этом знаменательном событии, а в некоторых газетах даже были опубликованы наши фотографии. Но со временем он приуныл. Стал бояться появляться в общественных местах, а когда видел меня, то вздрагивал и исчезал в толпе. Мне рассказывали, что он пытался во всем признаться и даже ходил с опровержением по редакциям газет. Но над ним, естественно, только смеялись. Короче, парень, что называется, сломался. Он даже ходил к юбилярше, но она его не приняла, и это, видимо, доконало его. Книгу свою он забросил и работает сейчас где-то сторожем или консьержем. А жаль. Его ждало большое будущее, если бы он правильно повел себя. Он просто не рассчитал свои силы. Конечно, решаться на такую ложь без соответствующей подготовки – это большой риск. И тут, признаться, я виноват. Не учел этого факта. Меня же, увидев по телевизору среди таких знаменитостей, поздравили даже мои враги, то есть те, кто врал еще больше меня, но с чем они меня поздравляли, не было понятно ни мне, ни им. Но это уже никого не интересует. Все просто торопятся засвидетельствовать свое почтение, как это называлось раньше, и все, – так, на всякий случай. Потом, если все это окажется блефом, они мне успеют плюнуть в лицо. Но сейчас – улыбаются и даже задают вопросы. Одного они не знают, что я вижу их насквозь, что эти, полученные так просто дивиденды, нужно быстро использовать, что завтра они, как деньги, брошенные в зал варьете Коровьевым, превратятся в обыкновенные бумажки. И поэтому нужно торопиться их потратить. И я готов был это сделать. Я уже строил новые планы, перед которыми афера с перчатками Комиссаржевской казалась чуть ли не детским лепетом. Но вдруг во мне что-то оборвалось. Я долго не мог понять что? То ли на меня сильно подействовало состояние моего приятеля, то ли понимающие улыбки и вдруг крепкие рукопожатия коллег и даже начальства, а может быть, тот шквал аплодисментов, который я слышал в зале. «Ведь так мне не будут аплодировать никогда», – думал я и мог целую минуту не двигаться с места. И казалось, я добился своего. Люди, которые уже было стали подозревать меня во лжи, уверовали в меня. И вот, видимо, от этого мне стало страшно. Ведь дальше нужно врать больше, крупнее, величественнее. Нужно украсть все. Нужно обмануть уже всех. Иначе так аплодировать не будут. «Неужели, – думал я, – мне уготована такая судьба». «Не для меня придет Пасха, – вспомнилась мне старинная песня, – за стол родня вся соберется». А что же для меня? Что ждет меня в будущем? Честно признаюсь, я чего-то испугался. Может быть, я дошел до края своих возможностей. Неужели не по Сеньке шапка? Такие мысли стали отравлять мне жизнь. Я пытался отыскать своего приятеля и поговорить с ним, но он явно избегал меня. Я, таким образом, довел себя до того, что даже стал завидовать ему. «Его Господь уберег от дальнейшей лжи, – думал я, – а меня?» «Так что же, – все, что я говорил и делал, все это была ложь?» – Я начинал путаться в терминах, попросту говоря, заговариваться. «Не может быть, чтобы я ошибался? Что же тогда Маркс – не гений?  И я не ученик Глазунова? И мои картины не стоят 15000 долларов, и перчатки Комиссаржевской не у великой актрисы МХАТа?»

 

Я уже начинал, видимо, сходить с ума, и нужно было что-то делать. Жизнь ставила меня на место, но я все равно не сдавался. Я упирался и капризничал, как в детстве, когда мне давали рыбий жир. Я закусывал водку, как и рыбий жир, капустой и черным хлебом и чуть ли не со слезами на глазах повторял: «Нет, этого не может быть». Но чего ЭТОГО, я толком уже не понимал. И это притом, что никто меня ни в чем не обвинял. Все было очень хорошо. Моя карьера была на подъеме. И требовались уже совсем небольшие усилия, а я это чувствовал, чтобы приобрести другой статус. Тот статус, приобретя который, на тебя уже простые смертные смотрят, как на полубога. «Но ведь сделав этот последний шаг, ты переступаешь черту, – говорил я себе, – последнюю черту, после которой вернуться назад уже будет невозможно». А это я прекрасно понимал. И больше того, я всегда знал, что наступит такой момент, но он всегда был так далеко, как смерть, и я не думал, как я поведу себя, когда эта черта будет уже под ногами. Я не знал, что мне делать и поэтому стал чаще пить, в надежде, что этот кризис со временем пройдет. Я свое состояние все еще воспринимал, как кризис роста, который бывает у каждого мужчины в 30, 40 и 50 лет. Я слышал, что многие не выдерживают этих кризисных состояний и даже попадают в психушку. Я успокаивал себя, что отделываюсь обычным бытовым пьянством. Но водка делала свое дело. Нервная система расшатывалась, а моим слезам и истерикам никто не верил, и я стал приходить в отчаяние. И вот после очередного запоя я попал в реанимацию. Я бывал уже там, но тогда это была ложь, спектакль, о котором я уже рассказывал. Сейчас это было правдой, но врачи почему-то улыбались, когда я метался по кабинету и не давался медбратьям.

 

В больницу ко мне никто из друзей уже не приходил. То ли не верили моему пьянству, то ли завидовали моему общественному положению.

 

Когда я выписался из больницы и шел по своей улице, около меня остановилась машина, и  из нее выглянул друг детства. Я его до этого не видел лет десять. «Что с тобой? – искренне удивился он, – почему у тебя такое лицо?»

 

Он был простым парнем и поэтому особенно не церемонился, а говорил, что думал. Этот его вопрос напугал меня. Я прибежал домой и долго смотрел на себя в зеркало. Я не узнавал себя – на меня смотрело усталое лицо пожилого мужчины, явно больного. Я пытался делать гримасы, улыбаться, но от  этого мое лицо становилось еще страшнее. Я не знал, что мне делать. «Лечиться, как советовал врач, но это же бред, какой я алкоголик». Я машинально включил телевизор. И вдруг на экране я увидел и узнал знакомое мне лицо. Это был редактор издательства, в котором вышли мои средневековые эротические японские танка. Он рассказывал о планах издательства и, между прочим, показал корреспонденту мою книгу и сказал, что уже подготовлено ее второе издание. Я тут же выключил телевизор, как когда-то я это сделал, увидев на экране своего друга. Мне вдруг представилось, что по другой программе показывают юбилей великой актрисы МХАТа и то, как мы с приятелем вручаем ей перчатки, найденные на театральной помойке. Еще больший страх охватил меня. Я стал вспоминать паленую водку, которая, видимо, довела меня до реанимации, и поддельные лекарства, которыми меня лечили. Я схватился за голову и пытался вспомнить хоть одно слово правды, которое я слышал за последнее время, и не мог этого сделать. «Кровь мне уже спустили, – произнес я, – но вот воздуха мне не хватает». Я стал задыхаться. И если бы не стакан какой-то гадости, которая была в холодильнике, я бы просто умер. Я опять включил телевизор. Там передавали новости, но мне казалось, что правдой в новостях была только погода на завтра, и я улыбнулся этой своей шутке.