Александр Поверин

 

Книги и публикации

учебная литература художественная литература публикации в СМИ статьи А.Поверина

 

Вершина

(рассказ)

 

 

С вечера еще подул восточный ветер, и высоко в небе появились перистые облака. А ночью ветер усилился, и полил дождь. Как это не глупо в Крыму, но мы радовались такой погоде. Полночи мы не спали – скрипел кипарис, и порывы ветра, словно волны о скалу, разбивались об оконное стекло. За ночь ветер надул холодного воздуха, и о купании не могло быть и речи, но небо было ясным, и профиль Ай-Петри улыбнулся нам в белые облачные усы. Решено – мы сегодня наконец-то идем на вершину. Идем – это, конечно, громко сказано, едем, едем по канатной дороге. Я радовался предстоящему путешествию, как ребенок...

 

 

Мы с женой отдыхали в Крыму.


Конец сентября выдался даже жарким, и мы ждали хотя бы одного пасмурного дня, чтобы можно было не в ущерб купанию посетить местные достопримечательности. Воронцовский дворец, парк с одиноким лебедем и чилийской араукарией, малый и большой «Хаос», которые находятся на пути к морю, мы уже посетили.


Наконец такой день настал. 
С вечера еще подул восточный ветер, и высоко в небе появились перистые облака. А ночью ветер усилился, и полил дождь. Как это не глупо в Крыму, но мы радовались та-кой погоде. Полночи мы не спали – скрипел кипарис, и порывы ветра, словно волны о скалу, разбивались об оконное стекло.


За ночь ветер надул холодного воздуха, и о купании не могло быть и речи, но небо было ясным, и профиль Ай-Петри улыбнулся нам в белые облачные усы. Решено – мы сегодня наконец-то идем на вершину. Идем – это, конечно, громко сказано, едем, едем по канатной дороге. Я радовался предстоящему путешествию, как ребенок.


Но, увидев кабину, в которой нам предстояло подняться на вершину, я несколько погрустнел. Она висела на слишком тонком, как мне показалось, стальном тросе, один конец которого крепился к станции, а второй уходил в небо.


– И это все? – в каком-то страхе спросил я жену.


– Что все? – в свою очередь спросила жена, не обратив, видимо, внимания ни на хлипкость кабины, ни на толщину троса.


– А если он оборвется, – показывал я рукой на трос, – второго ведь там нет, как же без страховки. Ведь даже лифт…


Но жена не дала мне договорить и потянула меня за руку в кабину.


– Да нет, – сопротивлялся я, – я даже на балкон выше шестого этажа не выхожу, а тут 1233 метра и на этой стальной веревочке.


Жене уже было неудобно за меня перед проводницей, и она пыталась искусственно улыбаться, показывая тем самым, что я шучу.


– Да какие там шутки, - продолжал я, – у самолета хоть четыре турбины и два крыла, а тут… – я уперся и никак не хотел входить в кабину. – Скажите, после паузы обратился я к проводнице, а у вас еще не было… – я хотел сказать катастроф, но не решился.


– Нет, не было, – быстро произнесла проводница и оторвала взгляд от толстого иллюстрированного журнала. – Не было, конечно, не было, – повторила она, смотря на меня наивными широко раскрытыми глазами и чувствуя, что первый ее ответ меня не удовлетворил. – Да вы не волнуйтесь, все будет хорошо. – И она взяла в руку телефон и доложила диспетчеру о готовности кабины к отправлению.


Спокойный тон проводницы и даже какое-то безразличие к моим опасениям несколько меня успокоили. Пришли еще пассажиры, и наша кабина пошатнулась, словно лодка.


– С тонущего корабля, – не унимался я, – можно еще доплыть до берега, а здесь – ведь летать я не умею.


Проводница в ответ мило улыбалась.


Жена дернула меня за рукав. Но мне, видимо, от волнения хотелось говорить, и я открыл рот, чтобы еще что-нибудь сказать о своих опасениях, но тут пришли еще пассажиры. Это была влюбленная пара и то, что они были влюблены друг в друга, просто бросалось в глаза: они не выпускали друг друга из рук, и при этом он постоянно шутил, а она постоянно смеялась. Они тут же заговорили с проводницей и на ту же тему, что и я. Но и им проводница так же спокойно отвечала и мило улыбалась.


Молодые люди решили сфотографироваться и попросили проводницу щелкнуть их на фоне нашего «летательного аппарата». Она с удовольствием согласилась. Девушка обняла своего молодого человека за шею так, что ее локти торчали у него за затылком.


– Когда же мы поедем? – спросил молодой человек.


– Когда люди придут, – спокойно ответила проводница и опять уткнулась в толстый журнал.


– Так, значит, мы уже не люди, – наконец-то у меня появилась возможность заговорить.


– Нет, но… – проводница оторвала свой взгляд от журнала и широко улыбнулась.


– А когда же мы станем людьми? – пошутил я и стал развивать мысль о том, что у нас еще долго будет в почете коллектив, а отдельная личность за человека приниматься не будет.


Я чувствовал, что говорю глупости, но смех девушки и недоуменный взгляд проводницы подзадоривали меня. А главное, этот разговор заставил меня забыть на время о моих опасениях.


Наконец кворум был собран, и мы отправились в путь.


Я взял жену под руку и прижался к ней. Матери обняли своих детей. Молодые влюбленные слились в объятиях, и девушка слишком уж откровенно поцеловала своего спутника. «Все это от страха», – подумал я, и еще сильней прижался к жене.


Во время подъема я уже ни на что не обращал внимания, а только ждал, когда этот ужас закончится. Но какая-то мысль насчет отношений между молодыми людьми все-таки промелькнула в моем сознании. Я решил развить эту мысль на вершине, если, конечно, все закончится благополучно, ибо уверенности в том, что мы все доберемся до вершины живыми и невредимыми, у меня тогда не было никакой. Глядя на своих попутчиков, я уже фантазировал, как будут развиваться события, если мы вдруг зависнем тут на несколько часов, как в лифте. Я уже придумал почти целый рассказ о поведении всех членов нашего экипажа в сложившейся экстремальной ситуации, и главными героями моего рассказа были, конечно, молодые влюбленные, которые не переставали обниматься и уже своими откровениями шокировали некоторых пассажиров. И вдруг наша кабина остановилась и стала слегка раскачиваться над бездной. Я посмотрел вниз – по шоссе, ведущему на вершину горы, еле тащились спичечные коробки фургонов. Послышался голос диспетчера: «Сработал концевой выключатель, через минуту кабина тронется, будьте осторожны». Все замерли. На моих ладонях выступил холодный пот. «Началось», – подумал я и стал развивать свой сюжет дальше. Молодой человек начал шутить, но голос его подрагивал: «Эта остановка сделана специально и за отдельную плату для любителей острых ощущений». Но никто не отреагировал на его слова, даже его спутница, которая также продолжала прижиматься к нему, но уже явно по другой причине. Наконец, кабина тронулась и, продолжая покачиваться, медленно поползла вверх. Все перевели дыхание. Но через ми-нуту, которая показалась мне часом, она опять остановилась и стала раскачиваться еще сильнее. Внизу, словно песчинки лежали камни, и люди, словно маковые зерна на хлебе, скопились у самого моря. Последние метры кабина двигалась так медленно, что казалось ни у двигателя, ни у людей не хватит сил, чтобы добраться до вершины. В этот момент проводница ласковым голосом стюардессы сказала, что угол подъема канатный дороги в этом месте равен 45 градусам и что это единственная канатная дорога в мире с таким ост-рым углом подъема. На кой черт нужен такой острый угол подъема, чуть ли не вскрикнул я. «Это для острых ощущений», – пошутил кто-то, словно подслушал мои мысли. Дети показывали пальцами на пролетающие под нами облака. Последний скрип, и мы на вершине. На ватных ногах я сошел на землю.


После такого подъема я некоторое время приходил в себя и когда очнулся, то уже был в центре огромного рынка. Со всех сторон загорелые люди с черными волосами и круглыми карими глазами зазывали либо в чайхану, либо в ресторан, или просто предлагали вино из бочек, плов из огромного чана, шашлык прямо с мангала. Тут же предлагали всевозможные сувениры, шкуры, папахи и т. п. Подводили лошадей, верблюдов и жеста-ми и улыбками давали понять, что можно «эх прокатиться». В центре площади стояла немецкая машина времен Великой Отечественной войны, а в ней наши влюбленные попутчики в военной форме позировали фотографу. Немецкий автомат на груди девушки мешал ей обнимать своего молодого человека и она, сдвинув его на сторону, энергичным жестом обняла его и поцеловала. «Еще дубль», – пошутил фотограф.


Я вспомнил ту мысль, которая мелькнула у меня по пути наверх. Мне показалось тогда, что девушка ведет себя несколько откровенней своего молодого человека. И это не то, что она вела себя развратно, нет, все было очень мило, органично для их возраста и нашего времени и даже вызывало некоторую добрую зависть и навевало ностальгические воспоминания. Просто ее поведение как бы определяло поведение молодого человека, а не наоборот. И это несмотря на то, что молодой человек и улыбался, и отвечал на объятия и поцелуи и так же откровенно. Но все время каким-то последним еле заметным жестом сдерживал свою откровенную спутницу. Она этого, по-видимому, не замечала, а он отделывался каждый раз удачной шуткой, и было зародившееся недоумение, тут же растворялось в ее откровенном смехе. И такое поведение молодого человека я не мог списать на характерную в таких ситуациях мужскую застенчивость. Не похож он был на чересчур скромного юношу: он громко разговаривал, активно общался с окружающими, постоянно фотографировал свою спутницу в самых экзотических местах. И в этой немецкой машине он тоже принимал смешные позы, чем развлекал окружающих, и, в конце концов, наставил автомат на свою спутницу, когда та уже без каски и оружия в коротком облегающем загорелое тело платьице на тоненьких бретельках была похожа на Зою Космодемьянскую.


На предложения высокогорного сервиса мы не соблазнились и, отвечая на предложения торговцев словами благодарности, а от некоторых так отстраняясь уже высохшими ладонями, мы пошли дальше. Нам еще предстояло подняться к зубцам Ай-Петри, то есть на самую вершину, это еще метров шестьсот вверх по каменистому лесу и плато. Под ногами попадались отшлифованные ногами камни, а навстречу нам спускались с горы туристы и непременно с серьезными и какими-то усталыми лицами. Я на это сразу обратил внимание и тут же подвел под это философскую базу. На горе, конечно же, люди с высоты смотрят не только на море, Алупку, Ялту, Аюдаг и еле различимых людей, но и с этой же высоты смотрят и на свою жизнь и на свои проблемы, которые им, возможно, тоже кажутся такими же ничтожными. Мы переводили дух, сидя на поваленном дереве. Мимо нас прошли наши влюбленные, и молодой человек подмигнул мне, как уже старому знакомому. Мы обменялись несколькими дежурными фразами, и, когда они стали скрываться за деревьями, пошли дальше.


Должен вам сказать, и я об этом поделился с женой, у меня уже давно, может быть еще на первой вынужденной остановке на канатной дороге, зародилось какое-то опасение за судьбу девушки. Почему оно возникло, я сказать с определенностью не могу, но я помню, что я стал смотреть на наших молодых попутчиков, как на персонажей какого-то современного детектива. Да, преступления никто не совершал, все было как-то по-курортному тепло и весело. И даже, несмотря на страхи и ужасы подъема, хотя в них, и это все понимали, была какая-то доля игры.. Но я почему-то чувствовал, что эти молодые люди идут к какому-то важному событию в своей жизни и их такая откровенная влюбленность друг в друга была обречена, как обречены бабочки, летящие на костер. Может быть, я это преувеличивал, но эти мои опасения не исчезали, а только увеличивались во время нашего путешествия, и отделаться я от них не мог. Я это приписывал своему воображению и уже выработавшейся привычке расставлять людей по местам. И главное, что я час-то в таких случаях ошибаюсь, и какой-нибудь хмурый человек, которому я прочил ужасное будущее, вдруг оказывался преуспевающим ученым и жизнерадостным человеком, но я не перестаю давать людям разные характеристики и прочить им самое удивительное будущее. Я знаю о главном постулате футурологов – ни одно из предсказаний будущего не сбывается, – и всегда удивлялся их чувству юмора, и, одновременно, тому, как они после такого заявления продолжают заниматься футурологией. Но сам я продолжал заниматься тем же самым, может быть, только не в таких крупных масштабах. Но ведь предсказание будущего делается не ради будущего и тем более, не ради людей, которые будут жить в этом будущем – для них это уже будет настоящее, а всего-навсего ради логики развивающихся событий. Так, по крайней мере, я думал, поднимаясь на вершину. Ведь они, футурологи, будоражат нашу жизнь предстоящими катастрофами и не дают нам уснуть, что ли, стать обывателями и вносят в нашу, в общем, мещанскую жизнь долю романтизма, так как предсказания бывают и оптимистическими. И у нас, если и не вырастают крылья, то уж чешется под лопатками наверняка. Вот и я, делая самые фантастические предположения насчет наших молодых попутчиков, делал нашу жизнь интересней и восхождение не таким трудным. Жена тоже вступила в эту игру, и мы знали уже про них практически все: мы знали, как и где они познакомились, когда это было, и что их (таких разных на первый взгляд) привело друг к другу. Поверьте, у них была не простая жизнь до их встречи и, главное, до того момента, как они полюбили друг друга, а произошло это… Но вот уже показались зубцы Ай-Петри. На плато перед вершиной дул легкий ветерок, шелестели целлофановые пакеты под одинокими соснами и слышны были редкие голоса туристов. Все восхищались и, одновременно, ужасались глубиной бездны. Все, конечно же, фотографировались, и в самых экзотических местах камни были просто отшлифованы позирующими туристами. Я тоже заглянул в бездну, вздохнул глубоко через ноздри и попросил жену не подходить к краю, – от этого у меня начинало холодеть в животе.


Молодые люди тоже стали серьезнее и перестали целоваться, а их объятия из объятий влюбленных превратились скорее в держание друг за друга. Но держалась за своего молодого человека девушка, а он уже начинал несколько тяготиться этим, и это уже становилось заметно. Наконец, он даже отбросил руку своей возлюбленной от себя. Но она не восприняла это, как грубость или оскорбление, она как бы и не заметила этого, а, наоборот, около очередного обрыва бросилась к нему на грудь. Молодой человек взял в руки фотоаппарат и попросил свою спутницу позировать – сначала на фоне горных хребтов и долины. Но затем он просил ее встать все ближе и ближе к краю горы. Я насторожился, так как мой детективный сюжет получал очередную фактическую почву, и я стал приближаться к ним, пока так, на всякий случай. Ничего криминального, конечно, я не видел в его просьбах, так, в общем, поступали все мужчины – они просили встать своих жен или подруг на самую высокую точку скалы или заглянуть в бездну и некоторые так прямо по пояс окунались в нее. Все это делалось только для того, чтобы запечатлеть их на память и показать потом родственникам и друзьям. И это, повторяю, нисколько не пугало меня, если не считать мурашек, которые нет-нет, да и пробегали по телу. Но когда это же самое стал просить сделать свою попутчицу молодой человек, меня это сильно насторожило. Ведь я уже придумал про них целую историю, конец у которой, признаюсь, был далеко не счастливым. И «Американская трагедия» Драйзера, и «Гроза» Островского были по сравнению с ней просто провинциальными историями. Настойчивость и какая-то раздражительность молодого человека начинали пугать меня. Он просил встать ее как можно ближе к краю, а она боялась, а он злился и просил перейти ее на другое место – еще более опасное. Ей было неудобно оттого, что ей было страшно, и она уже чуть не плакала. Только тогда я заметил, что у молодого человека был совсем даже не простой фотоаппарат, а профессиональный. И вел он себя не как любитель, а это было видно и по позам, и по жестам, и по словам: они были резки, настойчивы, раздражительны. Так ведут себя режиссеры с молодыми актрисами на съемочной площадке. Наконец, он загнал ее на самую вершину, и она стояла, держась за стальную пирамиду, забинтованную разными цветными лоскутами, и широко раскрытыми глазами смотрела вниз. До края оставались сантиметры, ветер развевал ее короткое платье и волосы, отчего она выглядела совершенно беззащитной, словно птенец, выпавший из гнезда.


– Ну! – уже почти кричал молодой человек, продолжая смотреть в камеру.


Все замерли. Девушка сделала, наконец, еще один короткий шаг, и в этот момент камень под ее ногой сорвался и полетел вниз, а она упала на колени, но все-таки успела в последний момент схватиться за трубу пирамиды. Я тут же подбежал к ней и помог встать и отойти от бездны. Я был готов это сделать, так как повторяю, ждал какой-то трагической развязки. Молодой человек плюнул и отвернулся. Кадра, я так понял, он не успел сделать. Девушка сидела на раскаленном камне и дрожала, как на морозе. Вокруг нее собрались люди. Они что-то говорили молодому человеку. Тот кивал, разводил руками и показывал им свой красивый фотоаппарат. Мы с женой отошли от толпы, постояли немного и пошли вниз. Ничего страшного уже произойти не могло. Мой сюжет благополучно закончился и как всегда не совпал с жизнью. Правда жизни оказалась снисходительней к людям, чем правда искусства. Я уже рассказывал жене о кривой нормального распределения, по которой, собственно, и развиваются все сюжеты, начиная от драм Софокла и Еврипида. Дальше может быть только обскурация. Жена, уже привыкнув к моим рассуждениям, с серьезным лицом слушала меня. Но я чувствовал, что она думает о молодых людях.


Спустившись с зубцов Ай-Петри, мы долго молча сидели в кафе, ожидая, когда нам приготовят шашлыки. Кафе располагалось тоже на краю пропасти, но почему-то нам было уже совершенно не страшно.


Наши влюбленные расположились чуть ниже, в чайхане. Девушка лежала на устланном коврами диване, задрав на его спинку босые ноги. Валетом к ней рядом лежал молодой человек и курил кальян. Фотоаппарат, словно вещественное доказательство, лежал на столе. Девушка перевернулась на живот и стала болтать ногами. Мой сюжет уже давно закончился, и я не знал, что о них думать, и поэтому старался больше не смотреть в их сторону.


Вечером мы их встретили уже внизу, по дороге на Алупку. Они шли в Симеиз. Он шел по шоссе, а она, словно по канату, чуть сзади по бордюрному камню... Они поравнялись с нами, но сделали вид, что нас не знают. Когда мы разошлись, я обернулся. Бордюрный камень на пути девушки неожиданно закончился, и она не знала, что ей делать. Без чьей-то помощи допрыгнуть до его продолжения она не могла. Я быстро подошел к ней и подал руку. Она легко перепрыгнула яму, молча улыбнулась и, красиво балансируя, пошла дальше. Молодой человек даже не обернулся.